Андрей Посняков 
Последняя битва

Русич – 6

Андрей Посняков
Последняя битва

Глава 1
25 марта (7 апреля) 1410 г. Великое Рязанское княжество. Благовещенье Пресвятой Богородицы

Слышу песни жаворонка,
Слышу трели соловья…
Это – русская сторонка.
Это – родина моя!
Феодосий Савинов
«На родной почве».

Всадники на сытых конях наметом вылетели из‑за холма, и – йэхх! – понеслись по грязной весенней дороге, разбрасывая по сторонам брызги. Хорошо понеслись, весело – с криками, с песнями, с посвистом молодецким. И то дело – праздник. Гавриил‑архангел явился в этот день к Святой деве Марии, возвестив, что у нее вскоре родится сын и имя Ему будет – Иисус. Сию Благую весть – Благовещенье – народ и стал праздновать радостно и с размахом, как раз в это время вовсю разыгрывалась весна, таял снег, журча, бежали ручьи, и яркое веселое солнце отражалось в голубеющих лужах. Как вот и сейчас. Солнечно было и оттого – на душе светло, приятно. Хотелось петь, веселиться, скакать этак вот, с бесшабашной удалью – эхма, хорошо! На Благовещенье солнце – весна будет дружная. Да и что сказать, в этот год к этому и шло – снег уже почти повсеместно стаял, лишь угрюмился по углам и в лесах черными слежавшимися сугробами, теплые стояли деньки, истинно весенние, правда, по утрам стояли морозцы – «утренники» – все, как положено, с инеем, с хрустящим ледком на лужах. Знающие люди говорили – «на Благовещенье мороз – урожай на грузди». Ну не такие уж и сильные морозцы стояли – едва поднималось солнышко, как тут же стаивали и ледок, и иней. Такая‑то погода для купцов хороша – пути‑дорожки за ночь вымерзают, днем сушатся – грязи мало, этак вскоре можно и снаряжать возы в дальний торговый путь. А вот для крестьянина не очень‑то хорошо, ему бы как раз дождика, потому как и на этот случай верная примета есть: на Благовещенье дождь – уродится рожь. Ну так дождики и шли на прошлой неделе, а нынче вот, на праздник – ясно.
– Хей‑гей, боярин‑батюшка. – Один из всадников – молодой парень, синеглазый, с непокорными, выбивающимися из‑под шапки вихрами – догнал скачущего впереди. – Иване Петрович, в Чернохватово завернем ли?
Боярин придержал коня, задумчиво потеребил небольшую, аккуратно подстриженную на литовский манер, бородку. Огляделся, дожидаясь остальных. Позади, за березовой рощицей, виднелась укрепленная частоколом усадьба, дальше тянулись поля, спускавшиеся к широкой реки, к заливному лугу. Поля, луг и усадьба, и еще несколько деревень с починками – Гумново, Обидово, Чернохватово – принадлежали Ивану Петровичу, именитому вотчиннику, коему благоволил сам рязанский князь Федор Олегович. За рощицей начинались земли Ферапонтова монастыря – самого главного Иванова конкурента, игумен – архимандрит Феофан, желчный и злой старикашка – давно уже пытался захватить рощицу, да получил по рукам и с тех пор принялся активно судиться. Однако и Иван Петрович был не лыком шит, законы знал и сильных покровителей при князе имел – так что отсудить рощицу игумену не удавалось. Но тот, гад, все же не терял надежды – имелись и у него при князе Федоре свои люди. Так вот конфликт и тлел.
– В Чернохватово, говоришь, заехать? – В серо‑голубых глазах боярина на миг проскользнула хитринка. – А зачем нам в Чернохватово, Проша?
– Ну… – замялся парень. – Подарков бы на рядке купили, да и так…
– Так мы ж в город едем. – Иван Петрович усмехнулся. – Там и купим.
– Зазноба у него в Чернохватове, вот что, – подъехав, доложил осанистый молодец в травянисто‑зеленом полукафтанье, с круглым, пышущим здоровьем, лицом. Неслабый был парень – видно, как под одежкой перекатывались мускулы, у пояса же покачивалась сабля в красных сафьяновых ножнах. Впрочем, оружье имелось при всех – не сабля, так кинжал или короткий меч, а у Проньки – так еще и саадак с луком и стрелами. Что поделать, места кругом тянулись разбойные, лесные. Что и говорить, у самого боярина, Ивана Петровича, тоже висела на боку сабля: тяжелая, небольшой кривизны, с рукоятью, украшенной драгоценными камнями и затейливой восточной вязью. Подарок старого дружка – Тайгая – беспутного ордынского княжича, честно служившего сначала Тохтамышу, затем Железному Хромцу – Тимуру, а некоторое время назад, после смерти Тимура, подавшегося в Москву, на службу Василию Дмитриевичу – великому московскому князю, приходившемуся князю Федору Рязанскому шурином. Вообще для Рязани тусклые наступили времена, прошла, отгремела, улетучилась почти без следа рязанская былая вольница. Еще прежний‑то князь, Олег Иванович, отец Федора, бывало, не раз бивал московские войска, лавировал меж тремя силами – Литвой, Ордой и Москвою – да и тот к концу жизни поостыл, понимая – не те уж у Рязани силы. Сидел молчком, осторожненько, войн никаких не вел, даже сыну своему дочку московского князя Дмитрия сосватал в жены. С тем и умер; восьмой год уже, как единолично правил княжеством Федор и правил мудро – открыто ни с кем не ссорился, но свои интересы блюл. Уж что‑что, а разведка у князя была поставлена хорошо, а заправлял ею думный дворянин Дмитрий Федорович Хвостин, знаток латыни, пожилой, улыбчивый с виду, но со стальным сердцем. Ивановой дочке – пятилетней боярышне Катюше – Дмитрий Федорович приходился крестным и крестницу во время частых приездов баловал – игрушки забавные дарил, сласти, а как войдет девка в сок – обещал подобрать достойного мужа.
Иван Петрович вдруг улыбнулся – а ведь недолго уж того ждать, лет десять каких‑то. Этак, глядишь, и дедушкой скоро стать придется. И даже, может быть, быстрее, чем сейчас думалось, сыновья‑погодки, Мишаня с Панфилом, подрастали – обоим по семь годков стукнуло. Мишаня светленький, с глазами – как у батюшки – серо‑голубыми, со сталью. Панфил же потемнее, а глаза – зеленые, в маму – боярыню Евдокию, Евдоксю. Ой, краса‑боярыня, волосы темно‑русые, густые, фигура на загляденье – посмотришь, не скажешь, что солидная замужняя женщина – девочка, как есть девочка. А уж глаза… Изумрудно‑зеленые, сверкающие, как камень на золотом перстне, который Иван Петрович, не снимая, носил на правой руке, на указательном пальце. Золотой, с изящным орнаментом и большим изумрудом, круглым, с огранкой по краю. Подарок Тимура, давно уже покойного потрясателя Вселенной. И еще два таких перстня лежат дома, в шкатулке, всего получается – три. Похожих, как близнецы‑братья. Или – одних и тех же?
Иван взглянул на кольцо и вдруг нахмурился: показалось, что камень вдруг вспыхнул на миг недобрым зеленоватым светом. Неужели… Нет, и впрямь – показалось, просто в гранях изумруда отразилось солнце.
– Ну что ж. – Подняв голову, Иван улыбнулся. – Заедем, коли зазноба. Что хоть за девушка, а, Проша?
Парень опустил глаза, застеснялся.
– Агафья, Захара Раскудряка дочь, – пояснил за него здоровяк.
Пронька тут же оглянулся на него, сердито сверкнув глазами:
– Лучше бы помолчал, Михряй. У меня, чай, и у самого язык есть!
– Агафья, значит, Захарова дочка. – Иван улыбнулся в усы. – Знаю, девица добрая. Ну завернем, поехали, навестим Захара.
И вновь понеслись кони, полетела из‑под копыт жирная весенняя грязь, а впереди, в темной глади недавно освободившейся ото льда реки, отразилось солнце.
Рядок располагался рядом с мостом, впрочем, какой рядок – уже целый город! Торговые ряды, лавки, амбары, постоялый двор – все это было огорожено свеженьким частоколом, с крепкими воротами и башнями – успешная торговлишка Раскудряка, естественно, привлекала пристальное внимание лихого люда.
Завидев боярина, стоявший на воротной башенке парень в кольчуге и железном, начищенном ярко шеломе, свесившись вниз, махнул рукой, закричал что‑то. Ворота медленно распахнулись, бесшумно, без всякого скрипа, Захар Раскудряк не пожалел на смазку петель старого сала.
– Здрав будь, боярин‑батюшка! – выйдя, поклонились в пояс трое приказчиков – все в добротных кафтанах, при поясах шитых – не голь‑шмоль перекатная.
– И вы будьте здоровы, людишки торговые, – улыбнулся Иван. – Где хозяин ваш, подобру‑поздорову ли?
– Слава Господу, подобру, – откликнулся один из приказчиков – светловолосый, юный, с карими пронырливыми глазами. – Как говорят ливонские немцы – зер гут!
– Ого! – удивился боярин. – Ты и немецкую речь ведаешь?
Парень поклонился:
– Ведаю, господине. В Ливонию с прежним своим хозяином не раз хаживали – и в Ригу, и в Дерпт, и в Ревель. Пока не сгубили разбойные люди купца моего. С тех пор здесь и осел. А Захар с Хевронием‑тиуном сранья еще подались в город с обозом, на ярмарке праздничной торговати.
– Ах, вон оно что. – Иван хлопнул себя по лбу. – Оно ж и правда – ярмарка! – Он живо глянул на приунывшего Проньку и, повернувшись обратно к приказчикам, спросил: – И кто тут у вас посейчас за главного?
– Язм, господине, – снова поклонился знаток немецкого и запоздало представился: – Савватий, Архипов сын. Захар мне наказывал сегодня на рядке за порядком следить.
– Ну уж и не рядок у вас, – довольно ухмыльнулся гость. – Город! Ну, Савватий, веди, показывай ваше хозяйство.
Жестом отпустив парней погулять, Иван зашагал следом за приказчиками. Шагал – улыбался. Было с чего – рядок‑то и в самом деле разросся: от пристани почти до самого Чернохватова – раньше деревеньки в три двора, а ныне – уже дворов с полтора десятка будет, большое село! Скоро вот‑вот с рядком в город срастется. Потянулся народ – бобыли – уже и слободки наметились – кузнецкая, горшечная, бондарская, прочие… А кто всем этим владеет? Ясно – кто. Иване Петрович Раничев, боярин‑батюшка! А кто городом владеет, тот деньгу к деньге имеет – как тут не улыбаться? Рядок этот, еще лет пять назад Захаром и Хевронием‑тиуном устроенный, Иване завсегда поддерживал – и материально, и, так сказать, морально, и – если надо – войском‑дружиною. А войско у Ивана имелось. Хоть небольшое, но умелое – бывший дружинник рязанского князя Лукьян давно уже служил Раничеву верой и правдой.
– Монастырские не тревожат ли? – с нескрываемым удовольствием обозревая лавки и богатые товарами рядки, осведомился Иван.
– Да с ледохода не были, – отозвался приказчик. – Там ведь по льду тропка была – так старцы рекли – то их тропинка и чтоб наши, чернохватовские, по ней не хаживали.
– Слыхал, слыхал про эти распри. Докладывали.
– На постоялый двор глянешь, боярин‑батюшка? – Савватий вмиг изобразил на лице подобострастное выражение – мол, только прикажи проводить!
– На двор? – Иван почесал бороду. – Нешто пивка сварили для‑ради праздника?
– Сварили, как не сварить! Так и думали, что ты, господине, в гости пожалуешь.
Боярин усмехнулся, расправил плечи и с размаха хлопнул парня по плечу, отчего тот, бедняга, ажно присел.
– Ну веди, парнище!
– Ну и удар у тебя, батюшка… – скривился Савватий. – Тяжела рука‑то!
– Ничего! То для врагов – тяжела, а для своих – легкая. Эвон, изба недостроенная – туда, что ли?
– Туда, туда, господине.
Зашли: мимо недавно сколоченного, еще пахнущего свежей смолой, заборчика, мимо коновязи, вдоль длинного амбара – вот и, собственно, постоялый двор. Просторная, рубленная в обло изба на просторном подклети, к подклети же примыкала пристроица с еще не покрытою крышей, так, сруб закончили класть осенью, и вот теперь пришла пора доделывать – крышу покрыть, прорубить оконца.
– Здрав будь, боярин‑батюшка! – гурьбой скатилась с крыльца прислуга. – А мы‑то издали углядели в оконце, мыслим – не к нам ли?
– К вам, к вам. – Иван ухмыльнулся. Эко – «углядели»! Еще бы не углядеть этакого видного боярина: красив, высок, строен, да и одет на загляденье: бархатные темно‑голубые штаны, сапожки малиновые, кафтан немецкого сукна, зеленый, с узорочьем вышитым, поверх – для тепла и нарядности – просторная синяя однорядка, щедро украшенная битью – плющеной серебряной проволочкой. На голове у Ивана Петровича – шапка парчи алой, золотом вышита, мехом собольим оторочена, не шапка – загляденье; на поясе с желтыми шелковыми кистями – кошель‑калита да – с левого боку – сабля. А пуговицы, пуговицы‑то какие у боярина! На однорядке, да по всему кафтану, сверху донизу – золотом сусальным покрыты, блестят – спасу нет! Попробуй‑ка, не заметь такого красавца.
Поднявшись по крыльцу, Иван прошел в просторную гостевую горницу, сняв шапку, перекрестился на иконы и, сбросив однорядку на руки служкам, уселся за стол на широкую лавку, пожурив для порядку:
– Чтой‑то народу у вас маловато.
– Так, праздник же, господине! – в голос обиделись служки. – Благовещенье Пресвятой Богородицы.
Иван усмехнулся:
– И без вас знаю, что Благовещенье. Народ, поди, в городе весь?
– В городе, господине, на ярмарке.
– И к вам, конечно же, не заглядывали?
– Да какие‑то скоморохи были. Ушли вот, недалече до вас.
– Скоморохи? Неплохо было б их послушать… Ну ладно. Чего встали? Несите пиво‑то. А ты, – он оглянулся на Савватия, – со мной рядом садись, пиво пить.
– Ой, господине…
– Да не боись, сам платить не будешь – угощаю!
Служки живо притащили с полклети свежесваренного пивка в больших деревянных кружках, пенистого, холодного, а уж на вкус – нектар, не пиво. Иван глотнул и довольно крякнул:
– Эй, а сушек соленых нету?
– Несем, несем, батюшка.
Метнувшись вихрем, служки живо разложили на столе закуски: соленую капусту в большой деревянной плошке, сушки, соленую и жареную на вертеле рыбку – форель, налим, хариус, миски с ухою – налимьей, форелевой, стерляжьей – и краюху заварного хлебушка.
– Эх, хороша капустка! – Запустив руку в плошку, Иван Петрович лихо отправил в рот щепоть капусты, захрустел одобрительно. – И на стол поставить не стыдно, и съедят – не жалко. Верно, Савва?
– Так‑так, господине… Ох и пивко удалось нынче. Вкусное!
– Хм… вкусное, – передразнил приказчика Иван. – Как говорится, за чужой‑то счет и уксус сладок… Ну‑ну, не журися, шучу! Пей давай, раз вкусно. И… вот что, паря… – Раничев жестом отослал служек прочь. – Кой годок‑то ты здесь, на рядке, живешь?
– Второе лето будет.
– А самому‑то тебе сколь?
– Пятнадцать, боярин‑батюшка.
– Угу. – Раничев довольно хмыкнул. – Это хорошо, что пятнадцать. Значит, ты всю молодежь на рядке и в Чернохватове знаешь.
– Знаю, – живо кивнул приказчик. – Чай, господине, про кого‑то спросить хочешь?
– О! – Боярин натянуто усмехнулся. – Смотри‑ка, умен.
Иван вдруг резко сграбастал парня за ворот и, строго взглянув в глаза, негромко спросил:
– Про Агафью, Захара Раскудряка, хозяина твоего, дочку, что на рядке болтают?
– Умм… – Парнишка испуганно захлопал глазами. – Ничего… ничего плохого не говорят, батюшка.
– А хорошего?
– Хорошего… Ммм… Весела, говорят, дева, добра, да и рукодельница.
– Рукодельница? То неплохо. А ты сам‑то ее знаешь?
– Да знаю, я ж у Раскудряка живу. Да и хороводы водим… Поет звонко, заслушаешься, и на вид – краса‑дева.
– Вот и славно, – отпустив приказчика, Иван подозвал служек. – Эй, вы что там, заснули, что ли? А ну, тащите еще пива!
Служки вмиг исполнили просьбу. Напившись, Иван швырнул служкам мелкую серебряную монетку – деньгу – и, выйдя из‑за стола, направился к выходу. Следом за ним подался и приказчик. Правда, на полпути замешкался, обернулся, почувствовав, как сзади дернули за рукав.
– Боярину передай, Саввушка, – с поклоном попросил служка. – То сдача. Больно много целой деньги за пиво‑то. Да и деньга‑то не простая – ордынская.
Приказчик покривил губы:
– Да уж, ордынская‑то в три раза дороже обычной. Ну так это он, может, вам и оставил.
– Мы свое уже взяли, – твердо пояснил служка. – А лишнего не надо. Уж ты возверни, а? Нам‑то за боярином по улице бежать неудобно, мало ль чего удумают? Не про нас, про боярина‑батюшку.
– Ладно. – Савватий пожал плечами и подставил ладонь. – Давай, передам, чего уж…
Не обманул, передал, на, мол, Иване Петрович, сдачу со двора постоялого.
– Сдачу? – подивился Иван. – Ну молодцы, честно работают!
Взяв монетку, сунул, не глядя, в кошель.
У ворот рядка – или, теперь уж, раз частокол – города – давно уже дожидались слуги во главе с Пронькой.
– Едем дальше, господине?
– Едем!
Вскочив в седло, Иван Петрович махнул на прощание рукою. Все – и редкие сейчас, в праздник, торговцы, и покупатели – поклонились боярину в пояс. Иван кивнул, улыбнулся: что и говорить, немалый доход приносил, по сути, только еще зарождающийся городок.

* * *

Когда подъезжали к Угрюмову, солнышко уже светило вовсю, жарило, отражаясь в золоченых маковках церквей. Колокольный звон плыл над городом, поднимаясь высоко в синее‑синее небо; казалось, угрюмовские колокола слыхать было в соседних Ельце и Пронске. Пахло теплом, тающим снегом и первой, едва пробивающейся, травою. Впереди, едва не заливая мостик, поблескивала разлившаяся широко речка. За мостом, у пристани, у раскрытых ворот, прохаживалась принаряженная вороная стража: в пластинчатых плоских доспехах, в шеломах с разноцветными яловцами – флажками, с копьями, при червленых миндалевидных щитах.
Заметив боярский кортеж, стражники насторожились, выставив вперед копья, кое‑кто из них уже бросился, побежал к воротам, однако застыл, обернулся на свист. Свистел, узнав Ивана, один из пожилых воинов. Махнул рукой, улыбнулся, успокоив своих. Иван Петрович в Угрюмове‑городе человек был для многих известный – как же, именитый вотчинник! Да и у самого друзей здесь было немало, и также немало врагов‑завистников.
Пронька оглянулся в седле:
– Куда поначалу, боярин‑батюшка? В церкву, в корчму, на торжище?
– В церкву, в церкву, куда же еще‑то? – размашисто перекрестясь на видневшиеся из‑за городской стены золоченые купола храма, благостно отозвался Иван. – Чай, к обедне звонят.
– К обедне.
Тут же, за воротами, у старой башни, привязали коней, оставив для присмотра одного из молодших слуг, да, сняв шапки, пошли в церковь.
Красиво было кругом, истинно празднично. Тусклым золотом блестели оклады икон, сладко пахло ладаном и свечами. Священники в парадных облачениях творили службу… Иван не вслушивался в слова, молясь про себя и время от времени осеняя чело крестным знамением. Поставил несколько свечек: во здравие всех своих близких и ныне живущих друзей, за упокой умерших. Взяв в руки свечу за бывшего ордынца, а ныне московского дворянина Тайгая, задумался. Тайгай ведь был мусульманином, что никогда не мешало ему весело пить вино… хотя сейчас, кажется, Тайгай – православный. Ну да, ну да – крестился, а крестным сам князь был, Василий Дмитриевич. Значит, смело можно свечечку во здравие ставить. Теперь – за упокой славного воеводы Панфила Чоги, приемного отца Евдокси, за упокой еще многих, кои были когда‑то дружны с Иваном, но, увы, теперь давно уж лежат во сырой земле. Это те, о которых знаешь. А ведь есть еще и другие, о которых не известно совсем ничего, – скоморох Ефим Гудок, Салим Ургенчи, Нифонт Истомин, известный в теплых морях как искатель удачи Зульфагар Нифо. Что с ними? Где они? Живы ли, нет ли? Бог весть…
Отдав дань памяти живым и мертвым, Иван принялся исподволь разглядывать посетителей храма. Искал знакомых, да что‑то не видно было никого. Хотя… Нет, во‑он тот боярин, что стоит со свитой напротив амвона – с ним точно встречались у князя. Как бишь его, боярина‑то? А, не важно… Рядом с ним какая‑то женщина в темном, накинутом на голову покрывале… вот словно бы почувствовала взгляд, обернулась. Мимолетная улыбка тронула уста. Иван озадаченно нахмурился. Кто такая? Знакомая, явно знакомая, но вот – кто? Была бы здесь супруга, Евдокся, может быть, и узнала бы, да не взял сегодня с собою жену Иван Петрович, не взял. Побоялся – едва оправилась та от лихоманки, пусть уж дома посидит до настоящего‑то тепла, побережется с опаской.
Иван улыбнулся. О супруге думалось ласково, с нежностью. Еще бы… Слава господу, подарил‑таки любовь. Сколько Ивану было при первой встрече с Евдоксей? За тридцать уже… а ей – примерно семнадцать. Пятнадцать лет прошло, пролетели годы, как один день, даже не верится. Уже и дети подрастают: сыновья – Мишаня с Панфилом, Катюша – дочка.
Задумавшись, поддавшись нахлынувшим вдруг мыслям, Раничев и не заметил, как подошла к концу служба. Народ, крестясь, повалил к выходу поначалу благостно, сановито, затем – поспешно толкаясь. Праздник‑то – он ведь только еще начинался!
Выйдя на паперть, Иван прикрыл глаза – настолько ярким показался ему солнечный свет, впрочем, и не ему одному, после полумрака храма. Прищурившись, Раничев приложил руку ко лбу козырьком – смотрел, как в небе стремительно пронеслись птицы с раздвоенными хвостиками. Ласточки или стрижи. Летели высоко – дождя не будет, а еще примета такая была: Благовещенье без ласточек – к холодной весне. Нынче, значит, весна теплою будет. Ну оно и так видно.
Иван распахнул однорядку, расстегнул верхние пуговицы кафтана. Жарко!
– Теперь куда, господине? – почтительно осведомился Пронька. – На торжище или в корчму?
Иван задумался:
– Пожалуй, для начала – на торг, подарков купим. Ну а потом можно и в корчму заглянуть, выпить – праздник все же.
Кивнув, Пронька обернулся к остальным, махнул рукою – на торг, мол, идем.
Торговая площадь в Угрюмове располагалась тут же, за старой башней. Рядки, лавки, а кто и просто так торговал – с телег. Раничев присмотрелся: товарец сейчас был все больше праздничный: дорогие, переливающиеся на солнце ткани, узорчатые покрывала, разноцветные ленточки – в косы, тут же – в посудном ряду – золотые и серебряные блюда, многие – с чеканкою, ярко начищенные – больно глазам – медные тазы, сковородки, миски. Не отставали и мастера‑деревщики: посуда у них тоже имелась, и в избытке – покрытые резьбою тарелки, липовые миски, корцы, плетенные из лыка фляжицы, а кроме посуды имелись еще и разноцветные прялки, и раскрашенные в веселые цвета веретена, и пряслица, и еще какие‑то чудные вещицы, бог знает для чего предназначенные, Иван даже об этом и не задумывался, проходил мимо, остановился лишь напротив ряда игрушек: деревянных расписных медведей, волков, лисиц, глиняных свистулек, костяных гребней и прочего, прочего, прочего – глаза разбегались.
– Желаешь чего, господине? – угодливо изогнулся продавец. – Эвон, купи детишкам свистулечки!
– Простоваты больно. – Иван усмехнулся. – Нет ли чего посложнее?
– Посложнее? – Торговец ненадолго задумался и, нагнувшись, вытащил из кучи поделок маленькую молотобойню. – Эвон, возьми кузнецов.
Раничев засмеялся в голос:
– Была у моих когда‑то такая игрушечка. Сломали.
Торговец развел руками:
– Ну уж этак‑то любую игрушку сломать можно. Дети – они дети и есть.
Долго ходил по рядкам Иван, захаживал в лавки, приглядывался. Выбрал‑таки наконец. Сыновьям – резные из дерева шахматы – пора уже играть учиться, ум вострить, дочке – разноцветные бусы, ну а супруге – дивной красоты ожерелье из янтаря – солнечного камня. Себя только забыл; впрочем, ничего такого для себя интересного Раничев на торжище и не заметил. Оружие? Так оружейная лавка оказалась наполовину пустой, а из того, что там было – мечи, сабли, наконечники для рогатин, – ничего Ивану не поглянулось. Сабля у него была куда как лучше, а наконечники чернохватовские кузнецы ковали ничуть не хуже. Нечего было брать!
Походил‑походил Иван да направился к музыкальному рядку, где продавались гусли, домры и – куда как больше – всякие сопелки, дудки, пищалки. Думал взять чего – душу потешить, что и говорить – любил музыку. Чуть позади, за рядками, несмотря на церковный запрет, тешили собравшуюся толпу скоморохи. Двое – в занятных раскрашенных масках, по всей видимости, изображали двух пропившихся пьяниц – «питухов»; третий, толстый, в маске волка, повадками походил на кабатчика. «Питухи» уже давно пропились и теперь клянчили у «кабатчика» лишнюю чарку:

Ты налей‑ко, налей,
Зелена вина,
Зелена вина
Чашу добрую!

За спиной «кабатчика» замаячила «добрая чаша» – огромная, на десятерых, братина.
– Эвон! – смеялся народ. – Немалая чашица. Пить не перепить.
– Эти‑то питухи да не перепьют? От только не на что.
– Да найдут – на что, голь‑то на выдумки хитра, не нами сказано.
Чувствуя неподдельную заинтересованность толпы, скоморохи‑«питухи» обратились к людям за советом. Один схватил за рукав Проньку и слезно заголосил:
– Ой, детинушка, чтой‑то делать мне, сирому да убогому, присоветуй! Може, остатнюю рубаху продать?
– Так продай. – Пронька конфузился, не очень‑то ему нравилось столь пристальное людское внимание. А народишко веселился, подначивал:
– Скажи, скажи им, паря! Присоветуй.
– Продать? – Скоморох с деланным удивлением почесал заросший затылок и вдруг одним ловким движением скинул с себя рубаху – рубище! – упал на колени, протянув рваную одежонку Проньке. – Купи, купи, детинушко! За одну серебрину отдам, так и быть, больно уж выпить хочется!
Пронька не знал, что и делать.
– Порты, порты ему запродай! – советовали в толпе. – За порты, чай, две деньги даст, эвон, порты‑то важные.
«Важные порты» были все в грязи и заплатках. Испугавшись, что поганый скоморох сейчас протянет ему и их, Пронька нащупал в кошеле мелкие, с ноготь на большом пальце, монетки – деньги – и бросил одну из них вымогателю, тут же пообещав, ежели тот не отстанет, хорошенько угостить палкой.
– Эвон, палкой! – потешался народ. – А есть у тебя, паря, палка‑то?
– Сабля, сабля на поясе есть!
– Эй, питухи, паситеся. А ну как он вас саблей?
Скоморохи тоже заметили саблю и поспешили убраться подальше. Отошли, однако, недалеко – к девкам, что, раскрасневшись, жевали пряники и с неослабным вниманием следили за разворачивающимся действом.
– Ой, девы, девы, – запричитал полуголый – якобы пропивший рубаху – скоморох. Якобы – потому как рубаху он давно незаметно передал своему напарнику, а деньгу – пес, конечно, зажилил. – Девицы красны, а ну‑ко, порты у меня купите!
И так он прыгнул на девиц, с таким напором дернулся, будто тут же и хотел в единый миг сбросить штаны. Девки завизжали, попятились, однако не тут‑то было: сметливые скоморохи давно окружили их со всех сторон и начали вымогать пряники. Ну пряников девкам было не жаль: нате, подавитеся!
– Ой, Никитушко! – обняв своего сотоварища, заблажил «питух». – Закуска у нас есть, дело славное. Идем‑ка в корчму! Эй, корчемщик, корчемщик! Наливай на все.
– А не налью! – «Кабатчик» выставил вперед ногу и упрямо склонил голову. – Не налью, пока не спляшете!
– Пляшите, питухи, пляшите! – подзадоривали зрители. – Не нальет ведь, упырь.
– А и спляшем! – Скоморохи переглянулись, махнули своим. – А ну‑ка, робяты, вдарьте по струнам, вострубите в свиристели‑сопелицы, раскатитеся бубнами!
Остальные скоморохи, похоже, только того и ждали. Первыми грянули гусли и домры, хорошо так, заливчато, с перебором, Ивана аж чуть слеза не прошибла, да и не его одного. Но это еще была, так сказать, прелюдия – главная‑то музыка зазвенела дальше. Впрочем, «зазвенела» – вряд ли удачное слово для обозначения хотя бы и малой толики того бедлама, что вдруг сотворился на торговой площади славного града Угрюмова! Ухали барабаны, звенели бубны, трещали трещотки, колотились‑гремели колототушки, брунчалки, это уже не говоря о колокольчиках, бубенцах, боталах и варганах. Еще и на ложках наяривали, и в глиняные свистульки дули, и в сопели, и в свиристели! И вот под весь этот жуткий аккомпанемент «питухи» с «кабатчиком» затеяли пляску, вернее сказать – свистопляску, с посвистом, с подскоками, с вывертами.
А зрителям нравилось! Они и сами подскакивали, подхохатывали, били в ладоши и в морды попавшимся воришкам, во множестве шнырявшим в толпе наравне с продавцами пирогов с требухою, скороспелого сбитня, браги, медового перевара и прочего дешевого простонародного пойла.
Пронька смотрел‑смотрел – плюнул, перекрестился да повернулся было уйти. Не ушел – Иван‑то Петрович, боярин‑батюшка, глаз от пляшущих скоморохов не отрывал, ногою в сапожке малиновом притопывал:
– Эх‑ма, эх‑ма‑а! Эх, хорошо пляшут, заразы!
Уйдешь тут, как же!
Пока подарки выбирали, пока скоморохов смотрели, пока туда‑сюда – дело к вечеру. Похолодало, утомившееся за день солнце нырнуло за дальний лес спать. Раничев зябко поежился и плотней запахнул однорядку. Тут как‑то незаметно вдруг исчезли, разбежалися скоморохи, вот только что они тут были, скакали – и нету. Вот только что бились‑колотились‑звенели барабаны, бубны, варганы – и стихло все. Зрители тоже хлынули по сторонам, кто куда. Иван с любопытством покрутил головой и осклабился, обнаружив причину столь быстрого опустения – отряд городской стражи во главе с каким‑то священником или монахом. Ну понятно, духовные не вынесли «глуму» и «сраму», прикрыли лавочку, а жаль – нескучное было действо.
– Что ж. – Раничев потер руки, осмотрелся, подмигнул слугам. – Теперь можно и в корчму. По чарочке да домой. Подарки не потеряли?
– Да нет, господине, храним.
– Ну и слава Богу. Тогда идем за башню, к Ефимию.
За старой полуразрушенной башнею как раз и располагалась самая известная угрюмовская корчма, куда и направился боярин Иван Петрович Раничев вместе со своими феодально зависимыми людьми. Направился, надо сказать, вовремя – в корчме уже собралось довольно много народу, еще немного – и не хватило бы места. Все не голь перекатная – богатые купцы‑гости, служилые за испомещаемую землицу люди – дворяне и дети боярские – даже пара именитых вотчинников – и те сидели за богато накрытым столом, брады уставя. Оно и понятно – праздник. Хороший, весенний, светлый. Чего дома‑то в этакий день сидеть? Все правильно, сначала в церкви отстояли обедню, потом скоморохами развлеклись, теперь самое время оскоромиться – погулеванить, попить, песен попеть‑послушать.
– Иване Петрович! – узнав, закричал кто‑то. – Давай к нам.
Раничев присмотрелся: ба, знакомые все лица! Бывший монах Гермоген, а ныне – расстрига и один из богатейших купцов княжества.
– Здорово, брате! Как поживаешь? Как супружница, детушки?
– Да все подобру, слава Господу. Сам‑то как?
– И я неплохо.
– Эй, служка, тащи еще кувшинец! Мальвазеицы? Вкусна, собака! Вижу, вижу – щуришься. Ну мальвазеицу – это мы для начала, а потом и стоялого медку тяпнем, а, Иване Петрович?
Расстрига шустро подозвал служку, зашептал в ухо и, дав для ускорения подзатыльник, гулко захохотал. Служка побежал шустро – что и сказать, бывшего монаха Господь силушкою не обделил, сей блудный монастырский сын подковы гнул запросто.
Тяпнули мальвазеицы за встречу, потом перешли к медовухам. Медок принес сам хозяин корчмы, дядько Ефимий, тот еще упырь. Бородища лопатой, светлая, нос ноздреватый, широкий, правый глаз вытаращен, левый – хитро прищурен, словно бы высматривает, где б чем поживиться?
– Угощайтеся за‑ради Святого праздника, гостюшки дорогие. – Корчмарь поклонился Ивану в пояс и ловко выставил на стол объемистую корчагу с медовухой и яства – жареную утку, медвежий язык, белорыбицу.
Пока ели‑пили, в корчме стало еще гораздо шумнее. Уходили старые, засидевшиеся компании, на их место усаживались за стол новые. Подзывали служек, звенели монетой, переговаривались. И вдруг как‑то все разом одобрительно загалдели.
Раничев повернул голову, увидев, как напротив дальнего стола, у входа, усаживаются на лавку какие‑то люди с бубнами, гуслями и гудком. Гудок был однострунный, со смычком, походивший на небольшой лук, скоморох провел им по струне, вызвав к жизни пронзительный тонкий звук, нараставший к началу и резко оборвавшийся к концу. Словно молодая волчица выла на луну.
– Песню, песню! – закричали посетители корчмы. – Спой, скоморох!
Один из скоморохов – не слабый мужичина с пегой окладистой бородой и руками‑граблями – вышел на свободное пространство между столами. Обернувшись, кивнул своим. Те заиграли…

Хозяюшка, наш батюшка, –

громким голосом затянул скоморох.

Не вели томить, прикажи дарить!
Наши дары невеликие:
Починальничку – по десяточку,
Кто за ним поет – по пяти яиц,
А скомороху – сито гороху!

В корчме одобрительно засмеялись, а певец продолжал:

Не хочешь дарить – ступай с нами ходить,
С нами ходить – собак дразнить,
А где не перейдем – там тебя положим!

Допев песню, скоморох снискал одобрительный гул и, поклонившись, запел еще одну, глумливую. Глумился над жадными монахами, что в одной части аудитории вызвало негодование, а в другой, напротив, самое горячее одобрение. К той, второй, части относились и Иван с расстригою. Расстрига – понятно почему, а Иван давно уже судился с монахами Ферапонтова монастыря, зарившимися на его рощицу.
Снова поклонившись, скоморох, подставив шапку, прошелся вдоль столов. Монеты звенели щедро! Ну конечно, не все серебришко, больше медь, но все‑таки…
– Ну а теперь кто меня перепоет‑перепляшет? – осторожно поставив шапку на лавку, лихо подмигнул лицедей. – Кто сможет, тому и шапка! Выходи, не журись, православный люд.
Раничев ухмыльнулся. Петь он любил и пел хорошо, уж по крайней мере куда как лучше этого скомороха, да только вот на люди себя выставлять не очень‑то охота было. То ли стеснялся, то ли выпил мало. Скорее – первое, что и говорить, не к лицу знатному боярину тягаться со всякими там скоморохами!
Иван с любопытством оглянулся назад, на верных своих слуг:
– Перепоете?
– Перепеть – не знаю, – с осторожностью вымолвил Пронька. – А вот переплясать – точно перепляшу.
– Давай, давай, – подзадорили его соратники. – Шапку выиграешь, богатых подарков зазнобе своей купишь.
– А, лиха беда начало! – Пронька выскочил из‑за столов, подбежал к скомороху и, шмякнув шапку об пол, прошелся в пляске, хлопая себя ладонями по каблукам.
– Молодец, паря! – закричали отовсюду. – Давай, не посрами родной Угрюмов‑град!
Юноша поклонился и, кивнув музыкантам, подмигнул певцу:
– Ну?
Тот осклабился, выставив вперед ногу, заложил руки за спину.

Здоров Богу, хозяин!
Твоя жена по воду пошла,
Коромысел маленький,
А ведерочки дощатыя,
Перевязки‑то шелковыя!

Хитер оказался скоморох, песню выбрал выигрышную, с двойным смыслом. Ее можно было и с неприличными словами петь, и так и эдак. Видел скомороше, что парень‑то вышел супротив него молодой, зеленый, вот и решил сконфузить. Однако Пронька не поддался, затянул куплеты без перерыва, правда, пел слова приличные, стеснялся ругательные‑то при всех орать.

Размахнула, почерпнула,
Почерпнула злата‑серебра,
Понесла во светлицу,
Поставила на ступицу…
Стала мужа будить:
Добрый муже, не спи, друже…

В этом месте Прошка вдруг задвинул такое, что малость заскучавшие слушатели разом оживились, не веря ушам своим. Чтоб этот конфузливый синеглазый парень с непокорными вихрами да мог такое выговорить?! Тьфу ты, Господи, да как его земля‑то носит? Однако молодец, за словами за пазуху не лезет, не хуже скоморохов народ веселит.
– Ну и парень у тебя в слугах! – восхищенно воскликнул расстрига. – Этак он безо всякого перепляса выиграет.
Иван покивал:
– Бог даст, Бог даст.
А скоморох, видать по всему, сдаваться вовсе не собирался. Снова затянул глум – на этот раз препохабный, про гулящих девок да тех, якобы верных жен, которые, когда муж со двора…
Подвыпивший люд одобрительно смеялся, многие даже ржали, как кони. На то и рассчитывал скоморох. Пронька же такие похабные песни петь опасался, а потому рванул в перепляс, напевая:

Добрый муже, не спи, друже!
Добрый муже, не спи, друже!
Добрый муже…

Плясал хорошо, с перехлестом, с круговертью, с притопами. Скоморох тоже ринулся в пляс, но вот – наверное, уже в силу возраста – не так залихватски задорно, как Пронька. А тот уж старался, сказать нечего.
И ведь переплясал бы, кабы не стражники!
Те явились незаметно, окружили корчму, оп – и воин в кольчуге уже стоял пред столами, сердито стукнув об пол древком короткого копья:
– Цыть! Гнусные скоморошьи хари велением батюшки‑воеводы будут кинуты в поруб. Пусть посидят, подумают, как глумы с кощунами пети. К вам же, люди добрые, – воин улыбнулся народу, – мы ничего не имеем. Веселитеся за‑ради праздника.
Переведя взгляд на стражей, он еле заметно кивнул, и те разом бросились на скоморохов, ловко скрутив их и поволочив прочь из корчмы.
– Э, постой, постой! – забеспокоился вдруг Иван, увидев, как в числе скоморохов схватили и Прошку.
Парень активно сопротивлялся, дело грозило обернуться мордобоем и нешуточными ранениями, и Раничев, не думая, ринулся на выручку своего человека.
Выскочив на улицу, он в три прыжка догнал главного стража – десятника, вряд ли больше:
– Тот вихрастый парень – мой слуга.
– Который? – обернулся десятник. – А ты сам‑то, мил‑человек, кто будешь?
Воин был незнакомый, Иван его раньше не видел, а скорее всего, просто не обращал внимания. Потому представился первым:
– Язм – боярин Иван Петрович Раничев! А то – мой слуга Прохор.
– Да вижу, вижу, что боярин. – Воин неожиданно подобрел. – Узнал, узнал тебя, господине! Может, и ты меня помнишь? Олекса я, дружинник. Десять лет назад с войском безбожного Хромца вместях сражались!
– Олекса? – Иван, конечно, такого не помнил, еще бы – слишком много воды утекло, однако виду не показал. – Конечно, помню! Здорово мы тогда им дали… Как и они нам…
– Да уж. – Воин вздохнул. – Сеча была великая.
– Слышь, Олекса, – быстро произнес Иван. – Ты там, в корчме, вместе со скоморохами случайно моего человечка забрал. Отпустил бы, а?
– Отпустить? – Зачем‑то обернувшись, десятник понизил голос. – Я в этом деле решающего слова не имею. Эвон кто решает. – Он кивнул на незаметную фигурку монаха в черной, с капюшоном, рясе. – Чернец с Ферапонтова монастыря. Архимандрита Феофана доверенный человек! А воевода с Феофаном в дружбе.
– Ах, чернец? – Иван ненадолго задумался. – А тебе с чернеца приказа какая польза?
Олекса пожал плечами:
– Да честно сказать, никакой.
Иван пристально посмотрел на шагавшего впереди воинов монашка. Улыбнулся в усы:
– Тогда мы, может, вот как сделаем…
Наклонился к самому уху воина, зашептал. Десятник слушал внимательно, потом улыбнулся, кивнул:
– Сделаем, Иване Петрович!.

* * *

Темно было кругом, тихо, лишь где‑то в отдалении слышался приглушенный лай. И вдруг совсем рядом, за углом, послышался жуткий нечеловеческий вой! Шедший впереди стражей монашек остановился и, перекрестясь, оглянулся на воинов:
– Посмотрите‑ка, что там?
Десятник послал двоих, самых молодых, те сбегали и, быстро вернувшись назад, доложили:
– Нет никого. Пусто.
И снова, как будто в насмешку, донесся вой!
Воины насторожились, а десятник, пряча улыбку, подошел ближе к монаху:
– Люди говорят, здесь, на углу, был когда‑то зарыт один скоморох. Зарыт, как пес, без покаяния, без молитвы.
– Спаси, Господи! – испуганно перекрестился чернец.
– С тех пор, – понизив голос, вещал десятник, – как станет ему скучно лежать, так выползает на поверхность и воет! Друзей‑скоморохов ищет. А не найдет, так бросается на каждого.
Самый молодой воин от страха широко открыл рот:
– Неужто так, дядько Олекса?
– Так – не так, а только люди зря болтать не будут.
Вой зазвучал снова – раскатисто и зловеще, и казалось, приблизился.
– Господи! – размашисто перекрестился Олекса. – Кажись, сюда идет.
– Ой, не сладим с нечистою силой. Бежать надо, дядько!
– Догонит… Брат Аристарх, сотворил бы молитву. Глядишь, и отпугнем мертвеца.
Напрасные слова! Брат Аристарх давно уже молился вовсю, спрятавшись за спины воинов.
Олекса подошел к нему ближе:
– Хорошо б мертвецу скомороха оставить. Тогда, глядишь, на нас и не кинется.
– Скомороха? – дрожащими губами переспросил чернец и вдруг неожиданно улыбнулся: похоже, эта идея ему понравилась. – А и скомороха! Что с того? Этих кощунников нисколько не жаль. Только как же он сам пойдет? На верную‑то погибель?
– А мы и спрашивать не станем. – Шепнув, десятник обернулся к стражникам: – Эй, Михайло, Иванко, подь сюда…
Воины подошли, звякнув кольчугами.
– Вот что, – тихо распорядился Олекса. – Возьмете во‑он того скомороха…
– Вихрастого?
– Его… Доведете до угла, а там швырнете вперед – и бегите без оглядки. Мы вас, ежели что, прикроем.
Воины хмуро кивнули:
– Сполним.
Так и сделали: схватили под руки связанного Проньку, потащили вперед и с разбега швырнули в темноту улиц! И тут же раздался вой…
Впрочем, стражники его не слышали – улепетывали со всех ног, умудряясь на ходу креститься. Нет, они были храбрыми воинами и могли бы постоять против любого врага… но только не против нечисти! Оживший мертвец – это уж слишком.

* * *

– Не зашибся? – По велению Раничева слуги подняли с земли упавшего Проньку. Тот, узнав своих, аж чуть было не прослезился:
– Иване Петрович! Ой… А кто ж тут так выл страшно?
– Кто‑кто, – передразнил здоровяк Михряй. – Я на охоте этак вот волков подманиваю.
– Молодец, Михря, хорошо воешь, – одобрительно отозвался Иван. – Ну, идите к воротам.
– А откроют?
– Куда денутся? – Раничев с ухмылкой позвенел серебром. – Возвращаться, правда, темновато будет. Хотя… – Он посмотрел в небо. – И не очень‑то темновато – ночка‑то звездная. Давайте скачите к воротам да дожидайтесь меня.
– А ты куда, батюшка?
– На кудыкину гору. Лишние вопросы задаешь, Проша.
Не слушая извинений парня, боярин исчез в темноте.
Раничев шел быстро – хорошо знал город, да и тяжелая сабля у пояса придавала уверенности. Пройдя узким проулком, обошел старую башню, выйдя на торговую площадь. Там и остановился у дорожного креста с иконой и мерцающей тусклой лампадкой, краем глаза наблюдая, как отделилась от амбаров чья‑то черная тень. Положив руку на рукоять сабли, спросил:
– Ты, Олекса?
– Язм… Как прошло?
– Славно! Молодец, вот уж верно говорят, что старый конь борозды не испортит.
– Я старался, боярин.
– И ведь не напрасно! Получи, как договаривались.
Иван зачерпнул из висевшей на поясе калиты горсть монет. Старый воин вытащил из‑за пазухи тряпицу – завернуть деньги.
– Чудная какая. – Взяв одну монетку, он поднес ее к горящей лампадке креста. – Большая и, кажется, медная… Ордынская? Взгляни‑ко, боярин.
Раничев протянул руку, всмотрелся… и едва не выронил монету, словно б она обожгла ладонь. Странная оказалась денежка, даже не то слово. Большая, с полтора пальца, с одной стороны – цифра «1» с колосьями снизу, с другой… С другой гордо распластал крылья германский орел, несущий в когтях свастику!
– «Вот те ра‑а‑аз…»

Глава 2
Апрель 1410 г. Великое Рязанское княжество. Боярин Иване Петрович

Мы живем среди полей
И лесов дремучих,
Но счастливей, веселей
Всех вельмож могучих.
Михаил Загоскин

…– подумал Штирлиц, – тихо произнес Иван. – Да ведь это же немецкий пфенниг образца Третьего рейха. Ну да, вон и надпись – «Дриттер Райх». Значит, вот оно как… Значит, не показалось – не зря полыхнул перстень. Осталось только осмыслить – во вред то или к безразличию?
Раничев в глубокой задумчивости почесал бороду.
– Слушай, друже Олекса, я эту денежку у тебя заберу, взамен дам серебряную. А эта‑то, сам видишь, медяха. Согласен?
– Как скажешь, господине, – согласно кивнул десятник.
Наскоро распрощавшись с ним, Иван побежал к воротам, где его ждали слуги. В принципе даже, наверное, больше друзья, чем слуги, скажем, хоть взять того же Проньку, с которым лет пять назад немало привелось пережить. Да и теперь, похоже, заканчивались спокойные времена – вихрь времени, пятнадцать лет назад затянувший в прошлое самого Ивана Петровича – тогда И.О. директора исторического музея райцентра Угрюмова – так вот, этот вихрь, похоже, объявился вновь, и хорошо, если он занес сюда одну лишь только монету. Одну монету… Гм… Слабая надежда!
– Что‑то ты невесел, батюшка Иване Петрович? – обогнав, оглянулся на своего боярина Михряй, сын старосты Никодима Рыбы, верного раничевского человека.
– Устал, Михря, – улыбнулся Иван. – Вы скачите потихоньку вперед, а я позади поеду, подумаю кой о чем, поразмышляю.
Михряй, а вслед за ним и Пронька, и все остальные, повинуясь приказу хозяина, с гиканьем унеслись вперед, благо дорога пока шла полями и хорошо просматривалась вплоть до самого леса. Да и ночь была яркозвездная, светлая, с этаким приятным, едва прихватывающим морозцем.
Улетели, ускакали парни, а Иван, наоборот, придержал коня – думал. Воспоминания нахлынули на него сладкой сиропной жижей, патокой, вяжущей руки и ноги. Все смешалось в сознании; казалось, Раничев теперь и сам не знал, кто он? Боярин, именитый вотчинник, вассал и доверенное лицо рязанского князя Федора или – человек двадцать первого века, волею слепого случая ставший игрушкой судьбы? Иван вспомнил тот день, вернее, ночь, пятнадцать лет назад, когда явившийся за колдовским перстнем Абу Ахмет – человек со шрамом – невольно захватил в свое время и Раничева, вступившего в схватку за музейную редкость. Иван, оказавшись в 1395 году, долго не мог осознать, где он. А когда осознал, сделал выбор… и встретил свою любовь, о которой давно уже не мечтал. Евдокся… Зеленоглазая боярышня, добрая, умная, красивая, как тысяча солнц! Законная супруга и мать его детей… Раничев улыбнулся, глядя на далекие звезды. Черт побери! А может, все обойдется? Может быть, эту гитлеровскую монету занесло сюда каким‑нибудь случайным злым ветром? И больше, кроме нее, и нет здесь ничего из далекого будущего? Да нет… ничего, кроме медной монеты в один пфенниг… кроме патефона завода имени Молотова и автомата ППШ, к сожалению – уже без патронов, прихваченных Раничевым во время прошлых своих вояжей из 1949 года. Да, лихие были дела – ради счастья и жизни детей пришлось тогда противостоять и милиции в лице дотошного следователя Петрищева, и преступной кодле. Слава богу, тогда обошлось. И вот опять… Господи, лишь бы не началось, лишь бы… Кажется, колдунья, старуха Мавря, заявила когда‑то, что ворота в иные миры закрылись навсегда, а его сыновья будут жить долго и счастливо. Сыновья… Но ведь есть еще и дочь, Катенька! А что, если…
Иван нахмурился, хлестнул коня, прогоняя нехорошие мысли, вмиг нагнал ехавших неспешной трусцой слуг.
– Эгей, парни! Этак, как вы, скакать, так и к утру не приедем.
Услыхав голос боярина, слуги стегнули коней, быстро проехав темную лесную дорожку, вдоль которой, слева и справа, мелькали быстрые звериные тени. Кажется, лиса проскочила, заяц; громко хлопая крыльями, пролетела сова.
– А ведь скоро и дома будем! – Увидав показавшиеся впереди огни, Раничев подбодрил своих.
И в самом деле – скоро. Впереди, на холме, горели факелы воротной стражи Обидова – большого, широко разросшегося села, даже, учитывая крепкий частокол, – города. Полтора десятка усадеб, с избами, огородами, амбарами, гумнами, овинами и прочим, боярская усадьба с высоким – в три этажа – теремом – вот ныне Обидово! А лет двенадцать назад – да и поболе уже – когда Иван получил в вотчину всю эту землицу, всего‑то в Обидове и было что два захудалых двора с покосившимися, крытыми гнилой соломой избенками. В соседней деревушке, Гумнове, тоже насчитывалось два двора, а в Чернохватове – и всего один. Теперь‑то и деревни куда как многолюдней стали, появились починки‑выселки, и торговый город – рядок – вырос. А все – под Ивановой рукою! Умно хозяйствовал, оброчников своих почем зря не разорял, а поселенцам – бобылям – новым предоставлял льготы: те вообще, пока на ноги не встанут, оброк не платили. Вот и шли люди к Ивану Петровичу, знали – не обидит боярин и, ежели что, защитит военною силою. От этого раничевского многолюдства пуще всех злился игумен соседнего Ферапонтова монастыря – еще б ему не злиться, коли почти все зависимые людишки – закупы да рядовичи – тайком к Ивану сбежали, а кто еще не сбежал – так тот о том подумывал. Бельмом на глазу была для монастыря раничевская вотчина! Что и сказать – враждовали. Интриги друг против друга плели, судилися. У игумена в Переяславле‑столице при князе Федоре свой человек был – тиун Феоктист, важный, значительный чин, много на что способный и немало крови Ивану попортивший. У Раничева, впрочем, тоже в столице верные люди имелись. Даже не так бы сказать, не «верные люди» – друзья! Тоже в чинах немаленьких. Думный дворянин Хвостин да старший дьяк Авраам – неплохая защита. А князь рязанский Федор Олегович умен да хитер был – ни одному клану в силу войти не давал, то игумену помогал, то Ивану, на что Хвостин сказал как‑то на латыни своей любимой: «divido et impere» – «Разделяй и властвуй».

– Хей, братие, отворяй ворота, свои! – подъехав к частоколу, закричал Михряй.
Узнав вернувшегося хозяина и его людей, стражники засуетились, распахивая тяжелые, сколоченные из толстых дубовых досок, ворота. Проскакав через глубокий ров по узенькому перекидному мостику, вся кавалькада въехала в город. Да‑да, пусть маленький – но город. Ивану и самому нравилось так Обидово называть, хотя, конечно, все ремесленные да торговые люди больше не в Обидове, а в рядке у Чернохватова жили.
У самой боярской усадьбы Ивана лично встретил Лукьян – вассал, воин, коему за верную службу Раничев пожаловал пару починков с землицею и крестьянами. Настоящим, крутым феодалом стал Иван Петрович, вот уже и крестьян крепостил – а как же? Не Ивану – ему‑то что? – а вот крестьянину‑пахарю куда без защиты податься? Нападут вороги – кто защитит? Боярин! Не дай, Боже, неурожай – у кого хлебца просить? Опять же у него же, у родного боярина! Тот ведь и защитит, и прокормит, вот уж тут точно деваться некуда – от обедневших крестьян да безлюдья вотчиннику одно разоренье!
– Чтой‑то вы задержались. – Лукьян, не чинясь, придержал стремя, помогая Раничеву слезть с коня. – Поди, в корчму заходили?
– А как же? – хохотнул Иван. – Праздник, чай, Благовещенье! Боярыня моя как?
– Вроде на здоровье не жаловалась… Да вон и она, встречает.
Иван перевел взгляд на резное крыльцо, увидав Евдоксю в накинутой на плечи телогрее, птицей взлетел по ступенькам, обняв жену, поцеловал в уста, попенял:
– Что ж ты… на крылец‑то? Простынешь.
– Ничего, легче уже, – тихонько засмеялась боярыня. – Рада, что вернулся уже. Ждала.
– Детушки как?
– Спят, за день набегались.
– Гостинцев им привез. И тебе.
– Ну тогда что на крыльце встал? Пошли в дом, показывай, хвастай! – Евдокся вдруг хитро улыбнулась. – Чай, пластинок для патефона не привез? Зря кузнец новую пружину ковал.
– Не привез… – Вспомнив про монету, Иван чуть было не споткнулся о невысокий порог, махнул рукой, словно бы прогоняя худые мысли.
Однако Евдокся тут же заметила, что с мужем что‑то не так – не зря говорят, что хорошую жену не обманешь. Положив на стол привезенное янтарное ожерелье, пристально взглянула на супруга:
– Случилось что, Иване?
– Да так, мелочь…
– Ты не виляй, рассказывай!
Раничев и не хотел, да рассмеялся:
– Ну ты сейчас прямо как следователь Петрищев, помнишь?
– Да уж помню… Ну?
Иван вздохнул и вытащил из кошеля пфенниг:
– Смотри.
Взяв монету в ладонь, боярыня приблизила ее к ярко горящей свечке:
– Чудная какая… Колосья, орел, кривой крест какой‑то… И надпись – латынницей.
– Ты на дату взгляни, – хмуро промолвил Иван. – Учил ведь цифири арабской.
– Учил… – тихо прошептала Евдокся, прищурилась. – Уж больно цифирь мелкая. Нет, все же разглядеть можно – один, девять, четыре… нуль… Правильно?
– Так… Теперь вместе прочти.
– Одна тысяча девятьсот сорок. И что это значит?
– Это год, Евдокся. Дата. Помнишь то место, где мы с тобой были? Лагерь пионерский, трактора, ферму?
– Помню, как забыть? – Боярыня улыбнулась. – Сейчас кажется – будто сказка.
– Так вот, место то, где мы были, – год тысяча девятьсот сорок девятый. А этот вот, сороковой, на девять лет раньше…
– Рядом совсем.
– Не то плохо, что рядом, – вздохнул Иван. – А то, что денежка эта медная – вражья! Таких врагов, Евдокиюшка, на Руси‑матушке никогда больше не было.
– Никогда? – Евдокся хлопнула ресницами. – Что за вражины такие? Московиты? Литовцы? Ордынцы? Иль – гулямы Хромца? Так он умер давно.
– Ни те, ни другие. – Раничев покачал головой. – Много, много хуже!
– Думаешь, тот враг на наши земли зарится? – передернула плечами боярыня.
Иван обнял жену за плечи:
– Все может быть, Евдоксюшка, все… Да и от дырищи этой… что миры соединяет, – нам, похоже, один вред.
– С Маврей бы тебе поговорить, колдуньей… Или с тем, черным, страшным… ты как‑то рассказывал.
– Ад‑Рушдия, – вспомнил Раничев. – Ты права – черный он, черный магрибинский колдун. Он бы, конечно, многое мог рассказать, да только два года назад помер в Орде, у Едигея – то купцы, гости восточные, рассказали. Да… – задумчиво протянул Иван. – Все померли, все, кто знал – Абу Ахмет, ад‑Рушдия, Тимур… Тимур, правда, не знал, но, наверное, догадывался, особенно в последние годы. Почему‑то считал, что я приношу ему удачу, потому и послал против Баязида. Сколько тому минуло? Шесть лет… да, шесть… А насчет Маври ты правильно сказала, супружница! Ее‑то завтра и спросим… Может, и ничего, может, и обойдется еще, может, эта монетинка – пфенниг – сюда совсем случайно попала.
– Дай‑то Бог! – Встав с лавки, боярыня перекрестилась на висевшую в углу икону и низко поклонилась.
Иван тоже перекрестился, подошел сзади, обняв жену за талию, снял паволоку, поцеловал в шею, почувствовав, как заиграла кровь. Оглянувшись на дверь, быстро снял с супруги телогрею, повернув к себе, поцеловал крепко‑накрепко в губы. Не так просто поцеловал – с жаром!
– Тихо, тихо, – притворно отбиваясь, шептала Евдокся. – Пошли хоть в опочивальню…
– Идти больно долго, – оторвавшись от губ, пошутил Иван, сноровисто расстегивая длинный ряд пуговиц алого Евдоксиного саяна. Расстегнул, бросил на лавку одежку, оставив супружницу в тонкой белой рубахе, провел рукой по спине, груди, сжал…
Боярыня застонала, сама уже стянула через голову рубаху, призывно улыбаясь, провела руками по животу, талии, бедрам… Иван быстро скинул одежку, и два по‑молодому гибких тела слились в едином любовном порыве…

Утро после Благовещенья выдалось солнечным, светлым. От солнца‑то, ярким лучиком пробивавшегося в щели ставни, Иван и проснулся на ложе. Проснулся один – Евдокся, как и положено справной хозяйке – уже давно, едва забрезжило, встала. Хоть и боярыня – а все ж все хозяйственные дела вела лично, так, в общем‑то, и было везде принято, слуги слугами – а лучше хозяйского пригляду нету.
Быстро одевшись, Иван причесался костяным гребнем, пройдя в горницу, умылся у рукомойника и, сотворив утреннюю молитву, поднялся в детскую, где – одни уже, большие – спали сыновья. Дочка Катюшка почивала в соседней горнице, с нянькой. Туда Иван не пошел – пусть поспит; распахнув дверь, остановился у сыновей на пороге. Те уже поднялись, оделись – теперь игралися деревянными сабельками – Мишаня с Панфилом. Оба высокие для своих лет, тоненькие, стройные, востроглазые. Увидав отца, обрадовались:
– Ой, батюшка, батюшка пришел!
Полезли было целоваться, да Иван взглянул строго – притихли. Встав рядком, поклонились, как положено, в пояс:
– Здрав буди, батюшка, как спал‑почивал?
– И вы здравы будьте, чада! – Раничев улыбнулся, обнял детей. – Подарки вот вам привез.
– Ой, покажи, покажи!
– Там, в людской на лавке лежат. Возьмете.
– А мне, а мне подарок привез? – послышался позади звонкий Катенькин голос. Иван обернулся, схватил, поднял дочку на руки, закружил – эх, в мать, в мать удалась дева – такие же глазищи зеленые!
– Конечно, привез, а как же? Неужто про боярышню свою позабуду?
– Настена вчерась на ночь сказку рассказывала, – прижавшись к отцовскому уху, поведала Катюшка. – Страшную.
– Страшную? – Иван притворно нахмурился. – Ужо боле не велю ей таких сказывать.
– Не, батюшка, вели сказывать! Интересно. А Мишка с Панфилкой тож под дверями стояли, слушали.
– Ничего и не слушали, просто так, мимо шли.
– Цыть! – Раничев осторожно поставил дочку на пол. – Ладно вам спориться.
– Батюшка, а ты нас на охоту возьмешь? – снова пристали Панфил с Мишаней. – Обещал ведь.
– Обещал – возьму. Вот соберусь только.
– А когда, когда соберешься?
– И меня, меня на охоту!
– А ты мала еще, козявища!
– Сам ты, Панфилка, козявища! Батюшка, а чего он дразнится?
Иван хохотнул в усы:
– Ну вы мне еще тут драку затейте! Бегите вон лучше в людскую, за подарками.
– Ой, бежим, бежим! А ты, батюшка, с нами не идешь?
– Нет уж, увольте, – отмахнулся Иван. – И без вас делов сегодня хватит.
Сказал – и как в воду глянул.
Дел, и впрямь, оказалось много. Вернее даже сказать – одно, главное, дело неожиданно обросло немалыми трудностями. Старуха Мавря, известная в ближайших деревнях как колдунья, оказывается, три дня как куда‑то сгинула. Люди по деревням шептались – поймали‑таки Маврю монахи, заточили в обитель, теперь вот за колдовство сжечь хотят.
– Эвон, какие дела, – задумался Раничев. – Сжечь… Придется отбивать бабку… Эхма, опять с монастырем ссориться. Феофан‑игумен ужо снова князю нажалуется – тот действовать начнет, еще бы: это где ж такое видано, что добрые вассалы приступом свои же монастыри брали? Нет, не годится приступом, тут хитрее надо, куда как хитрее… И сначала вызнать – точно ли монастырские бабку схватили иль, может быть, кто другой?
Отправив Проньку и еще нескольких слуг собирать по деревням сплетни, Раничев в ожидании их уселся за стол в маленькой своей горнице, которую именовал кабинетом, и, прихлебывая недавно сваренное пиво, принялся размышлять, глядя на матово сияющий пфенниг. Итак, во‑первых, как у него оказалась эта монета? Видать, недавно, скорее всего – даже вчера, на Благовещенье. Если б раньше – Иван раньше бы и заметил, ну не было в эти времена таких крупных медях, не было! Даже серебряный ордынский дирхем – и тот поменьше будет, не говоря уж о меди – те уж совсем мелкие – в ноготь – монетки – «пуло», «мортка», «полпирога». Да и края у них вовсе не идеально круглой формы, совсем даже наоборот. Уж всяко заметил бы Иван пфенниг, ежели б тот появился раньше, заметил бы. Значит, процентов на девяносто пять можно считать, что пфенниг появился вчера. Тогда вопрос – откуда? В Угрюмове, в корчме Ефимия за старой башней? Может быть. А еще где может? Куда еще вчера заезжали? Ах да, к реке, на рядок, который теперь уже и не рядок, а самый настоящий город, правда, пока еще не очень большой. Да‑да, в город‑рядок заезжали. На постоялый двор заглядывали, вернее, это один он, Иван, заглядывал, вместе с провожатым… как его? Савватий, Савва, занятный такой паренек, немецкий знает… Немецкий… Нет, не может быть! Впрочем, разговорить его стоит. Черт! Он же и сдачу на постоялом дворе приносил! Сам‑то Иван там не задерживался, вот дворский служка и опоздал со сдачей. Да, так и было! Сдача… Иван ведь серебряную деньгу им бросил – за пару кружек пива – то уж больно много, и большая наглость нужна кабатчику, чтоб с такой суммы да сдачу не дать, прикарманить. Значит – постоялый двор. Очень, очень может быть! Туда и отправиться, пока Пронька со служками не разузнают наверняка про бабку Маврю.
Решил – сделал. Выйдя на крыльцо, Иван свистнул слуг, велев седлать коня и, привесив к поясу саблю, в сопровождении двух вооруженных копьями воинов в блестящих на солнце кольчугах, выехал со двора. Воины скакали рядом вовсе не в целях безопасности, а для важности. Как вот в Ивановы истинные времена крутой банкир, даже если б и захотел, не мог себе позволить ездить на «Москвиче» или «Ладе», так и именитый вотчинник не должен был никуда ходить пешком, да еще без сопровождения. Такие были обычаи, что поделать? Как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Вот и Раничев вынужден был повсюду таскать за собой пару‑тройку людишек, а то и целый отряд – если ездил куда по очень важному делу. И не просто отряд – а людей молодых, отборных, кровь с молоком. Да и вооружены не кое‑как – на головах шеломы, кольчужицы нержавые, в специальных бочонках песочком вычищены, у пояса – сабли, к седлам щиты круглые приторочены, разноцветные плащи – алые, небесно‑голубые, желтые – развевает за плечами ветер. А как же?! Какова свита – таков и боярин!
Вот так и сейчас, ехали верхом на сытых конях – неслись по узкой дорожке к заливному лугу – красота! А вокруг, вокруг было так чудесно, что все – покрытый ярко‑зеленой едва пробивающейся травкой с желтыми солнышками мать‑и‑мачехи луг, деревья с набухшими почками, кусты, синее, с белыми редкими облачками, небо, блестящая на солнце река – казалось ненастоящим, словно нарисованным рукой истинного мастера.
А нестись, нестись, подставив свежему ветру лицо – так было здорово, что просто попахивало каким‑то детством! Да, детством. Ивану вдруг вспомнилось, как лет в десять он впервые оседлал мопед. Вернее, это был и не мопед вовсе, просто велосипед с приделанным к нему моторчиком, но велосипед большой, «взрослый», «Десна», а это совсем не то, что привычный подростковый «Уралец», на котором до того катался маленький Ваня. Тут все было не так, по‑другому – и тяжело, и ноги до педалей не доставали, и равновесие держать трудно. Иван хорошо помнил, как уселся в седло, как приятели его, разогнав, отпустили, как зарычал мотор – и мопед поехал, словно бы сам собою, без всякого подчинения малолетнему седоку. Сначала, в самый первый момент, было страшно, а потом – просто здорово! И ветер бил в лицо, вот так же, как и сейчас, и пахло свежей травою, а в пронзительно‑голубом небе сияло теплое весеннее солнце.
Иван помотал головой, уж слишком сильны были нахлынувшие вдруг впечатления детства. Тем временем впереди показался частокол рядка‑города, ярко блеснула река, бившаяся коричневато‑пенной волною о серые мостки пристани. Пристань была пока еще пуста, если не считать первых рыбачьих лодок, ничего – неделя‑другая, и закачаются на волнах торговые суда – струги, прежде чем плыть в Угрюмов, причалят к рядку, обязательно причалят, ибо давно знают уже все торговые гости‑купцы, что здесь, в новом граде у моста, можно и струги подчинить‑подкрасить, и кое‑что продать, да и купить с выгодою товарец – кузнецкий, бондарский, медвяной – все было хоть чуть, но дешевле, чем в Угрюмове или в монастыре.
Юнец Савва, приказчик, еще издали углядев высокого гостя сквозь распахнутую дверь лавки, выскочил, приветствуя боярина низким поклоном:
– Здрав буди, Иване Петрович! В лавочку нашу зайдешь ли?
– Заходить не буду, некогда, – отмахнулся Иван, а приказчика все ж поманил пальцем. – А вот на постоялый двор заеду… и ты со мной поспешай, думаю, хозяин отпустит.
Кивнув, отрок живенько занырнул обратно в лавку, да тут же и вышел – не один, а с Хевронием Охлупнем, тиуном и – одновременно – торговцем, на паях с Захаром Раскудряком державшим рядок – жукоглазым и цыганистым, умнейшим, между прочим, мужиком.
– Господи, кто к нам пожаловал?! – Хевроний растянул губы в улыбке. – Иване Петрович, отец родной. Буде, хочешь знать, как идет торговлишка? Отчет сей же час предоставлю – а пока отдохни, пивка выпей.
– Вот и я думаю – выпью. – Не слезая с коня, Раничев улыбнулся в ответ. – Только пока не здесь, а на постоялом дворе, а к тебе, Хевроний, на обратном пути заеду. Захар, кстати, здесь?
– На реке, пристань осматривает. Кликну слуг – позовут.
– Вот‑вот, позови, друже, – кивнул Иван. – Посоветоваться с вами нужно по одному делу. Ну, а пока зовут, на постоялый двор заверну. Ты вот что, Хевроний, приказчика Савву, со мной отпусти ненадолго.
Тиун махнул рукой:
– Да хоть на весь лень забирай, господине. В лавке‑то я сейчас и без него управлюсь.
– Ну вот и хорошо, вот и славно.
Велев приказчику, чтоб бежал рядом, Иван направил коня на постоялый двор. Там тоже обрадовались, едва только ступил на порог именитый гость, вернее, какой там гость? Хозяин! Рядок‑то – город – на раничевской землице стоял!
– Отведай‑ка пивка, батюшка! – с ходу бросились служки.
– Или вот, кваску, хороший квасок, на березовых почках настоянный.
– А еще сбитень есть, зело вкусен!
– Брысь со своим сбитнем, – отмахнулся Иван. – Тащите пива да позовите хозяина.
Дворовая теребень – служки – вмиг притащили пиво, как и в прошлый раз – в больших деревянных кружках. Поставили на стол с поклоном:
– Пей‑угощайся, боярин‑батюшка.
Знал Иван – не для красного словца так его называли, уважали искренне, он ведь был здесь всем и заступа, и надежа, и оборона.
Прибежал с подклети хозяин, поклонился, взглянул вопросительно:
– Звал, Иване Петрович?
– Звал, звал. – Раничев без лишних слов достал из кошеля пфенниг. – Твоя денежка?
Корчмарь задумчиво пожал плечами, и Иван обернулся к сидевшему рядом Савве, скромненько потягивающему дармовое пиво – известно, на халяву и уксус сладкий, и хлорка – творог.
– Молви, отроче, медяху сию не тебе ль для сдачи давали?
А приказчик, видать, задумался о чем‑то своем, так что и вопроса не слышал, пришлось Ивану стукнуть ему тихонько по шее, так что бедняга‑отрок поперхнулся пивком, после чего, откашлявшись, испуганно вытаращился на Раничева:
– Ась? Спросил чего, боярин‑батюшка?
– Спросил, спросил, тетеря глухая. – Иван протянул Савве монету. – Видал такую?
– Нет, – тот покачал головой. – Не видал, не приходилось… Хотя… Тут вроде как у ливонских немцев, надпись… Эвон, и орел цесарский.
– Имперская, хочешь сказать, денежка? – усмехнулся Раничев. – Сиречь – Священной Римской Империи германской нации? Да, ничего не скажешь, похожа птичка…
– А была ль такая в сдаче – не помню, – честно признался отрок. – Как‑то не всматривался. Нагнал вот тебя, господине, да передал.
– А ты? – Иван повернулся к корчемщику. – Не припомнишь?
– Хм. – Тот почесал затылок. – Цесарская, говорите, денежка? Третьего дня… да, третьего дня уже, заходили ко мне скоморохи, так один хвастал, что в немецких землях бывал… Ну да, хвастал. Осанистый такой скомороше, бородища лопатой, руки – что грабли.
– Постой, постой, – закусил губу Раничев. – Не его ль я вчера в угрюмовской корчме видел? Значит, из немецких земель, говоришь?
Хозяин поклонился:
– Тако хвастал. С ним еще много скоморохов было.
– Немецкая земля большая, – проявил себя приказчик. – Я в ливонских городах бывал, а есть еще и цесарские, и тевтонские…
– Вот именно. – Иван задумчиво покивал. – Тевтонские. Не дай Боже, товарищ Гитлер или его присные с Тевтонским орденом снюхались, не дай Боже!
– Что ты такое говоришь, господине?
– Что? А ты пока не любопытствуй. – Дав Савве щелчка, Раничев, не допив до конца пиво, вышел из‑за стола и, заложив руки за спину, заходил по гостевой зале, тихонько бормоча что‑то себе под нос. Хозяин цукнул на служек – чтоб не смели мешать – сам же убрался на цыпочках по своим кабацким делам. Юнец‑приказчик тоже притих, потихоньку допивая пиво.
«Тевтонский орден, – про себя вспоминал Иван. – Гроссмейстер – по‑русски: великий магистр – Конрад фон Юнгинген… Э, нет, стоп. Уже не Конрад, Ульрих. Да, Ульрих фон Юнгинген. Столица – Мариенбург, кажется, на Висле… Господи! Да ведь Грюнвальдская битва грядет! Рыцари Ордена против польско‑литовско‑русских войск, кои в пух и прах разобьют надменных тевтонцев. Разобьют… А если братьям‑рыцарям кто‑то поможет? Тот, кто тоже, как и Иван, хорошо знает историю. И победят не поляки и не литовцы, а рыцари. И что тогда будет? Ну во‑первых, плохо придется Польше, а также Литве – западно‑русским землям, Великому Княжеству Литовскому и Русскому. Экспансия никем не сдерживаемого Ордена после победы под Грюнвальдом наверняка разовьется дальше – через отделение Ордена в Ливонии – на Псков и Новгород. А если еще и шведы навалятся? Сложится ли тогда Российское государство – вопрос! Не ждет ли русских людей злая судьба рабов – онемеченных пруссов, лужичан, эстов? Все может быть, все может быть, смотря по тому, кто и как именно намеревается помогать Ордену… Господи! – Резко остановившись, Иван хлопнул себя по лбу – во, блин, додумался! – Орден, помощнички… Да скорее всего, и нет ничего этого, нет! А монета как‑то случайно попала, может быть, даже с прошлыми проникновениями, с теми же блатными гопниками… Что гадать? Надо спросить колдунью. Ну и скоморохов, скоморохов найти – с ними переговорить тоже не помешает».
Раничев снова подозвал хозяина:
– Так, окромя скоморохов, никаких гостей не было?
– Не было, господине. Реки ведь только вскрылись, а дорожки‑то у нас, сам знаешь, какие.
– Угу, угу, – покивал Иван и, расплатившись, вышел на улицу.
Поспешно глотнув остатки пива, приказчик выбежал следом, придержал стремя.
– Не будет ли еще каких указаний, боярин‑батюшка?
Раничев усмехнулся в седле:
– Ишь, указаний ему. Привыкай своей головой жить! Инда, ладно, свободен пока. Впрочем, нам, помнится, по пути.
– По пути, по пути, господине. – Отрок вновь побежал рядом с конем Ивана.

Захар Раскудряк и Хевроний Охлупень дожидались Ивана в лавке. При виде вошедшего боярина оба поклонились.
– Ну здравствуй, здравствуй, Захар, – обрадованно воскликнул Раничев. – Давненько с тобою не виделись, почитай с Масленицы.
– Так, господине, с Масленицы и есть. А торговлишка наша неплохо идет, слава Господу – прибыток имеется.
– То хорошо. – Иван потер руки, – то славненько. Только вот не за‑ради торговых дел я к вам заглянул. – Он оглянулся на дверь и понизил голос. – Лишних ушей в лавке нет?
– Только Савва, приказчик. – Хевроний с Захаром переглянулись. – Ну сейчас мы его вытурим. Эй, Савва! Савватий!
– Что угодно, господине?
– Дуй к кузнецам, в Чернохватово, скажи – пущай к вечеру штырей накуют, инда кончились штыри‑то, а причалы доделывать надо, чай, скоро струги пойдут.
– Сполню.
Поклонившись, приказчик выскочил из лавки и бегом понесся к деревне.
Захар Раскудряк – красивый рыжеватый мужик с чуточку вытянутым лицом и небольшой бородкой – самолично запер дверь на засов:
– Вот, теперь говори, господине.
Раничев потянулся:
– Да говорить‑то, по сути, не о чем. Мне нужна Мавря, колдунья.
– Колдунья Мавря?! – удивленно переспросил Раскудряк. – Так ее чернецы забрали за то, что на метле летала и, обернувшись кошкою, многих достойных людей извести пыталась.
– Вон оно как! – Иван скептически ухмыльнулся. – Кошкою обернулась, ведьма!
– Ведьма, ведьма и есть! – Захар с жаром перекрестился, однако зачем боярину вдруг понадобилась колдунья – не спросил, знал – нужно будет, так Иван Петрович сам скажет, а не скажет, значит, то и не нужно никому знать. Такого же мнения определенно придерживался и Хевроний Охлупень.
– Значит, – негромко сказал он, – нужно Маврю из монастыря вызволять. Ежели не сожгли еще.
– Не сожгли, – улыбнулся Захар. – Не успели. Феофан‑то игумен в отлучке – к князю в Переяславль‑град поехал. Как вернется, так, видно, и сожгут ведьму… Как раз и гости к ним должны припожаловать – монашек один говорил. Из Кудровой обители чернецы… Впрочем, ты, господине, я смотрю, не очень‑то в Маврино ведовство веришь?
– Верно подметил. – Иван раскатисто захохотал. – Вся эти черные кошки, порча, гадания и прочая муть – вздор полнейший, в который цивилизованному человеку верить – только чертей смешить. Как сказал один гм… далеко не глупый политик, правда, жестокий и беспринципный – «гнусная антинаучная чушь»! Ну не буду вдаваться в подробности… Короче – что думаете?
– Думаю, брать обитель с налету не стоит, – первым высказался Хевроний. – По крайней мере, если не придумаем ничего лучшего.
– А что? – с усмешкой перебил его Захар Раскудряк. – Можно и налетом! Уж больно много крови чернецы нам попортили.
– Нет, друже, – спокойно осадил его Раничев. – Налетом – это уж слишком. И так‑то игумен князю про нас нажалуется.
– Да уж, – согласно кивнул Хевроний. – Этот гад может. Да больше ведь соврет, нежели правду скажет!
– Вот то‑то и именно! Короче, мужики, думать надо… Ты, Захар, сказал, что Феофан‑игумен в отъезде? А кто в обители вместо него за главного? Небось, отец‑келарь или кто из других старцев?
– Говорят, келарь…
– Так‑так. – Раничев задумчиво подкрутил усы. – Забыл, кто там сейчас келарем‑то?
– Варфоломей‑инок, в миру – Софроний.
– Кто‑кто?! – обрадованно переспросил Иван. – Софроний? Да я ведь его знавал когда‑то, кочерыжку сквалыжную… Но он тогда вроде в дьяках был, не в иноках.
– С тех пор постриг принял. – Хевроний Охлупень моргнул хитрым глазом. – Люди говорят – упасся от проверки княжеской. Мздоимец отец‑келарь и сквалыга та еще.
– Хорошо, хорошо. – Раничев снова потер руки, словно бы никак не мог согреться. – Значится, так…
Советовались долго, расписывая все подробнейшим образом, так что когда Иван вышел из лавки, небо уже начинало темнеть, а в реке отражались первые звезды и тощий рогатый месяц.
Иван, кивнув дожидающимся слугам, вскочил в седло. Только поворотил коня – скакать к дому, – как дорогу перебежала черная пушистая кошка.
– Оба‑на! – Иван вскинул коня на дыбы, улыбнулся, увидав шустро бросившуюся за кошкой девчушку лет десяти‑двенадцати. Белоголовую, босую, в простом сермяжном сарафанчике.
Подъехал ближе, спешился, улыбнулся приветливо:
– Ты чьих же будешь, девица?
– Ксюша я, Офонасия‑бондаря дочь. – Девочка смотрела прямо, ничуть не боясь. Да и кого ей было бояться – ведь кругом все свои.
– А кошечка у тебя красивая, – ласково продолжал Иван. – Не продашь, кошечку‑то, а? Хорошую цену дам.
– Ум, эту не продам. – Девчонка упрямо надула губы. – А вот еще у нас другая есть, так ее, пожалуй, бери. Только она шкодливая больно!
– А масти какой?
– Да черней этой.
– Ну на тебе денежку. Неси котика‑то.
Сунув покупку одному из сопровождающих воинов, Раничев вскочил в седло, и вся кавалькада понеслась к лугу. Проехали чернохватовский лес, пастбище, пронеслись по старой поскотине и вместе с садящимся солнцем прискакали к воротам центральной усадьбы.
Темно‑голубое небо пламенело закатом. Желто‑оранжевые облака напоминали волшебные одежды каких‑то высших существ, быть может, ангелов, от частокола через весь ров протянулись длинные заостренные тени.
– Эх, красота! – обернувшись в седле, Иван невольно залюбовался открывшейся перспективой: лесом, лугом и рощицей, залитыми закатным оранжевым светом, пламенеющей лентой реки. У реки, впереди, виднелись избы – Чернохватово; верстах в трех, по правую руку, хорошо просматривалось Гумново с починками‑выселками; на холме, за дальним лесом, угадывались черные стены Ферапонтова монастыря.
– Красота, – поворачиваясь, еще раз повторил Раничев. – Все хорошо, только вот что это за название – Обидово?! Нехорошее, не наше название, надо другое придумать. Ну например – «Колхоз „Светлый путь“».
Евдокся встретила на крыльце, обняла, прошептала:
– Ну как, нашел свою ведьму?
– Почти, – улыбнулся Иван.

Отец‑келарь, инок Варфоломей, прежде известный кое‑кому в миру под именем вороватого дьяка Софрония, привычкам своим не изменил и в монастыре, благо должность тому способствовала. Пользуясь покровительством княжеского тиуна Феоктиста и самого настоятеля, архимандрита Феофана, Софроний‑Варфоломей быстро достиг в обители степеней известных, но и теперь не почивал на лаврах. Его деятельная натура, естественно, была чужда истинному служению Господу, что, в общем‑то, не слишком бросалось в глаза – Варфоломей мало кого пускал в свою келью, принимая чернецов в небольшой каморке‑приемной. Вхожим были лишь отец‑настоятель да некоторые из особо доверенных старцев. А если б кто прочий случайно вошел… ой, лучше б и не входил тогда. В глазах бы зарябило от убранных драгоценными каменьями золотых окладов, от шитых узорами покрывал, от мягких парчовых подушечек, от сундуков, обитых сверкающим металлом. Имелось у отца‑келаря и вино, и серебришко, и злато – на черный день запасец. Феофан‑игумен, старец, постом да молитвою истощенный, о том знал прекрасно, но против не выступал, к чему? Был Варфоломоей‑инок человеком верным и нужным и покровителя у князя имел сильного. К чему с таким ссориться? То прекрасно понимал Феофан, и сам‑то, несмотря на внешний истинно иноческий вид, не без греха был, однако о том умолчим. Не столько постом и смирением снискал себе Феофан славу, сколько делами иными – борьбою с ведовством, колдуньями, ведьмами, чаровниками‑волхвами. Многих, многих, пытав, отправил на костер кровавый монастырский старец, еще многих – желал бы отправить, да руки пока коротки были. Ну это пока… Вот и третьего дня отправился архимандрит в Переяславль, с челобитною к князю, Федору Олеговичу. Бил челом на угрюмовского воеводу Ростислава, дескать, не во всем тот православной вере святой помогает, не всегда воев‑дружинников в помощь дает на дела богоугодные. Вот и супротив поганца Иванки, боярина местного, не дал ослобонить рощицу. Сказал – «ваши дела, вы и решайте»! А рощица‑то испокон веков обители Ферапонтовой принадлежала, в том и свидетельства имеются.
Келарь усмехнулся. Насчет рощицы‑то заведомо проигрышное было дело – боярин Иванко имел при князе покровителя сильного – думного дворянина Хвостина. Зря, зря игумен упрямился, при таких раскладах – совсем невыигрышное дело. Лучше б ему, келарю, большую хозяйственную свободу дал. Эвон, людишки боярские у самого моста рядок поставили – торгуют, да и рядок‑то, почитай, в целый город вырос. Феофан на то злобится, а ведь можно было б и по‑другому все повернуть, решить миром – да через тот рядок иконки, да крестики, да ладанки продавать. Не простые, самим архимандритом благословенные, а то и бери выше – митрополитом московским! Что, не купят? Да расхватают вмиг, тут и говорить нечего. Для такого дела Варфоломей‑Софроний уже и художников подыскал, и среброкузнецов, и резчиков – все из монахов да из послушников. К тем, кого подыскал, ласков был, приветлив. Пусть и молоды пока юноши да не слишком умелы – ничего, мастерство дело наживное. Сладились бы с боярским рядком, поторговали б, потом – ап! – потихоньку и свой бы, монастырский рядок выстроили, Господу на славу, монасям к прибытку. Подумав так, Варфоломей перекрестился на образа, с удовлетворением обозревая богато обставленную келью. Эх, самому бы игуменом стать! А ведь неплохая идея, обдумать надо. Жаль, верных людей нету… Хотя как посмотреть? Те же серебрянники, резчики, иконописцы, к коим он, отец‑келарь, благоволит, чай, не лишены благодарности. Вот и в деревне соседней, Гумнове, есть один юноша, Николай, вельми к серебряному делу способный. И – главное – набожный! Собой, правда, не вышел – тощ, кривобок, бородавчат, ни одна девка без содроганья не взглянет – прямая дорога в монастырь, где, ясно, не тело главное, но душа. Ну и к душе – само собой – руки умелые. Не раз уже втихую подсылал к тому Николаю монасей – те все о душе говорили, а отрок внимал благостно. Этак скоро и в послушниках будет! А мастер знатный. Не так, правда, талантлив, как работящ, усидчив. Ну один талант без труда – это курам на смех. Не прознал бы только про Николая этого боярин Иванко! Прознает – может и не отпустить в монастырь вьюношу, его ведь человечишко. К побегу, что ль, Николая склонить? А что – и такое бывало.
Задумавшись, отец келарь не сразу и услыхал, как за дверью кельи настырно звенит колокольчик. И кого еще, спрашивается, принесло?
Прежде чем выйти, отче Варфоломей посмотрелся в зеркало, силясь придать лицу подобающе постный вид. Удавалось это плохо, что и говорить, уж больно неблагообразен был отец келарь – тощенький, тонкогласый, с сальными реденькими волосиками и большим, висящим, словно недозрелая груша, носом. Что и говорить – не слишком‑то презентабельный вид для монаха, а уж глаза‑то, глаза – бегающие, мирские, хитрющие!
– Чего надоть, брате? – войдя в приемную каморку, недовольно осведомился Варфоломей у послушника. – Пошто отвлек поклоны Господу класть?!
– Ох ты, ох ты, Господи. – Послушник испуганно попятился. – Гости‑чернецы с Кудровой обители припожаловали, тебя, отче, хотят видети, ты ж теперь заместо отца‑игумена.
– С Кудровой обители? – подозрительно переспросил келарь. – Что‑то раненько явились. Ин ладно. – Обернувшись, он размашисто перекрестился на икону. – Одначе зови.
С трудом сотворив из лица благостно‑постную рожу, отец‑келарь опустился на колени, вполне справедливо полагая, что гости как войдут – подождут. Нарочно стал поклоны класть да считать громко:
– Четыре сотни – и один… Четыре сотни – и два… Ухх… Четыре сотни – и три…
– Лоб‑то не расшиби, кочерыжка сквалыжная! – насмешливо посоветовали сзади.
Келарь проворно обернулся и сплюнул: вот уж действительно – черт принес! Боярин Иванко со своими людьми! Все в рясах, а в руках кинжалы вострые так и сверкают! Не дай, Боже, прирежут еще, с таких‑то гостюшек станется.
– Не боись, не убьем, – убрал кинжал боярин. – Кончай кланяться – дело есть, обсудить надо.
– Какое еще дело?
– Взаимовыгодное! Ну долго меня на пороге мурыжить будешь? Давай, веди в келью, дело тайное.
– Так вот же моя кельица…
– Кого другого пойди полечи! Веди, говорю! Ну вижу, подобру не хочешь?
– Постой, постой. – Отец Варфоломей быстро поднялся и приглашающе махнул рукой, бросив: – Людишки твои пусть тут постоят.
– Это уж не тебе решать, кочерыжка. – Буркнув, Раничев тем не менее приказал своим людям оставаться в приемной. Так оно лучше – мало ли кто заглянет?
– Ого! Неплохо живут святые отцы! – Не спрашивая разрешения, Раничев уселся в мягкое кресло и вытянул ноги. – Прямо сказать – купаются в пошлой роскоши. Ну ладно, попусту болтать нечего, короче – к делу.
Сняв заплечный мешок, Иван вытащил оттуда пушистую черную кошку.
– Глянь, красивый какой зверек, пушистый! И такую прелесть меняю на старую, никому не нужную бабку… Да не за так, серебришка в придачу дам и закрою глаза на бобыля Кольку, коего ты от меня в монастырь сманиваешь. Ну? Решайся быстрее. И помни – дело для тебе верное и совершенно безопасное…
– Ага, безопасное, – тоненько прогнусавил Варфоломей. – Отца‑игумена обманывать!
– Да этот черт и сам обмануться рад! Решайся, серебришка отсыплю щедро, да и не узнает никто.
Отец‑келарь прятал глаза – в них давно уже горела жадность. Покряхтел малость для виду, потом махнул рукой:
– Инда ладно. Только вот насчет серебришка – подробней.
В общем, все остались довольными: и Иван, и келарь, и бабка Мавря. И даже вернувшийся через три дня архимандрит Феофан, игумен, вместо колдуньи обнаруживший в монастырской темнице черную пушистую кошку.
– Ага! – потрясая посохом, громко возопил игумен. – Вы мне не верили, а я ведь говорил, говорил!
И отправил‑таки, паразит, на костер бедную, ни в чем не повинную…

Глава 3
Апрель 1410 г. Великое Рязанское княжество. Герб

«Цвета имеют свое значение: золото –
знатность и постоянство, серебро –
благородство, красный обозначает огонь…»
В.Б.Муравьев
«Герб сэра Генли»

…кошечку!

Колдунья Мавря такой и осталась, как и всегда была – согбенной, тощей, костистой. Однако избавлению обрадовалась, Ивану поклонилась в ноги:
– Да будет путь твой чист.
– Путь? – Раничев вздрогнул. – Так ты ведаешь…
– Да. – Колдунья качнула головой, внимательно всматриваясь в боярина. – Ведаю, знаю… Врата зла вновь открылись, грозя смертью твоим чадам.
Раничев зло усмехнулся:
– Пять лет назад ты говорила иное. Говорила о смерти моих сыновей, а потом предрекла им счастливую и долгую жизнь.
– Вот именно, – осклабилась Мавря. – Рекла о двух твоих сынах – Панфиле с Мишаней. Но ведь с тех пор прошло много времени. У тебя народилась дочь… и, может быть, родится еще один ребенок, а может, и не один… Они‑то и могут погибнуть, если…
– Если не закрою ворота времени?! Опять! Что, больше некому?
– Некому. – Колдунья поджала губы. – Ты один такой… не наш… и не их. Уж извини, так вышло. Хотела тебя предупредить и раньше, да не смогла – словили монастырские слуги.
Иван пригладил волосы:
– Как давно разверзлось время?
– Год – не больше.
– И где?
– То не ведаю. Лишь слышу знаки.
– Поня‑а‑атно. Как такое могло случиться вообще?
– Перстень. Он есть. Еще один.
– Четвертый? Да сколько же их вообще?
Мавря тряхнула седыми космами.
– Ты не понял. Четвертый перстень не здесь, там…
– Ах, там…
– Да, там… Там, откуда пришли. – Колдунья вздохнула. – А может, уже и здесь… То есть – то там, то здесь. Больше ничего тебе не скажу – просто не знаю.
– Спасибо и за это. – Раничев поднялся с лавки и, немного пройдясь по горнице, продолжил беседу. – Вряд ли тебя будут искать – игумен уже сжег несчастную, ни в чем не повинную кошку… Но все же тебе не стоит светиться.
– Светиться?
– Показываться лишний раз на людях. За Гумновым есть починок, выселки… Пока поживешь приживалой, а к осени выстроят для тебя избенку.
– Благодарствую, боярин‑князь, – встав, поклонилась старуха. – Ты добрый человек, таких мало. И странно…
– Что странно?
– Ты добрый… и добра наживаешь немало! Редко такое случается.
Иван усмехнулся:
– Я не просто добрый, я умный. Мои люди проводят тебя до Гумнова.
– Добралась бы сама…
– Нет. – Боярин предостерегающе поднял руку и улыбнулся. – Не люблю неожиданностей.
Колдунья еще раз поклонилась и вдруг перекрестила Ивана:
– Храни тя Господь! Сделай, сделай то, что должен. Только ты можешь… Только ты…
– Только я, – повторил Раничев, наблюдая, как Мавря садится в давно приготовленный для нее возок. – Что ж, похоже, больше действительно некому. Значит, нужно действовать… Кто бы сомневался? Но прежде чем действовать, необходимо рассуждать – здесь как раз такой случай, как раз такой…
Проводив глазами отъехавший возок, Иван уселся на крыльцовой лавке и попытался порассуждать. Получалось плохо, все что‑то мешало: то собачья грызня, то играющие дети, то вьющиеся вокруг подстрешин ласточки – щебетали, видно, вили гнездо. Итак, четвертый перстень. У кого? Где? Вообще, как же звали первую владелицу волшебного кольца? Вот ее‑то, кстати, Раничев хорошо помнил, все ж таки не зря был директором музея. Как‑то, разбираясь в фондах, наткнулся и на письма, и на иные документы. Перстнем испокон веков владел род Кучум‑Карагеевых, последняя представительница которого, графиня Изольда, в конце тысяча девятьсот четырнадцатого года, после гибели на фронте единственного сына, приняла постриг. В двадцатые монастырь, как водится, был разорен большевиками, монашки изнасилованы и убиты, впрочем, Кучум‑Карагеевой повезло – спаслась, бежала… Вот только куда? По некоторым данным – к тому месту, где был похоронен сын. А где он был похоронен? Там же, где и погиб, находясь в рядах второй армии генерала Самсонова. В Восточной Пруссии, вот где! Или – в северных районах Польши. Хотя Польши как таковой еще не было – были польские области, разбросанные в Германии, Австро‑Венгрии, России. В общем, где‑то там, в тех местах, где сейчас, в начале пятнадцатого века, как раз и располагался Орден рыцарей Святой Марии Тевтонской! Откуда и монета… Нет, насчет монеты – пока только предположение. Для более‑менее внятного ответа нужно искать скомороха.
Раничев вдруг усмехнулся: а чего его искать? Скоморох‑то, в числе других своих собратьев, еще на Благовещенье был схвачен угрюмовской стражей с подачи какого‑то монашка. Вот и сидят сейчас бедные лицедеи где‑нибудь в подземелье, маются в ожидании решения воеводы. А воеводе что решать? Оштрафовать, дать плетей да выгнать к чертям собачьим! Что еще со скоморохов возьмешь? Может, он их и выгнал уже. Да… Торопиться надо!
– Эй, Пронька! Запрягай лошадей, собирай свиту!
Приказ боярина был исполнен быстро: солнце едва поднялось, засияло над дальним лесом, когда небольшой отряд всадников, вылетев из ворот усадьбы, на рысях помчался к Угрюмову.
Иван улыбался – и снова ветер в лицо, и чуть поскрипывает седло, и в глазах – шальная радость. Боярин оделся попроще – в черный неприметный кафтанишко, подпоясанный простым кушаком, – не поймешь, то ли дьяк, то ли мелкий торговец. Поверху, правда, накинул новомодную ферязь, темно‑голубую, с разрезом в длинных, завязанных за спиной рукавах. Чтоб видно было всем издалека – не простой человек, боярин скачет! А скинул ферязь – и непонятно кто.
Въехав в город, сразу завернули в дальнюю корчму, там и сели – ждать. Иван по пути еще послал пару человек ко двору воеводы: походить, послушать. Те вернулись быстро с докладом – нет, не выпустили еще скоморохов, сидят, милости воеводской дожидаются.
– Знаем мы эти милости, – в каком‑то большевистском духе закончил Пронька. – Ужо огребут плетей – палач в городе знатный. Да и – во дворе слышал, шептались – будто монашек какой‑то зачастил к воеводе, Феофана‑игумена человеце. Игумен‑то похощет, чтоб скоморохов тех за кощуны да глумы наказали примерно, да так, чтоб другим неповадно было.
– Так‑так, – внимательно выслушав, задумался Раничев. – Феофан, значит, наказать скоморохов требует?
– Ноздри рвать да в подземелье на погибель бросить – тако! – дополнил доклад Пронька.
– А воеводе‑то к чему такое злодейство? – Иван размышлял вслух. – Ясно, ни к чему. Не игумен бы – мзду бы стребовал да выгнал бы скоморохов из града – катились бы кубарем. Однако и с Феофаном ему ссориться не с руки – не тот повод… Хотя… Почему б не поссориться? Они ведь не очень‑то друг с дружкой знаются, Феофан, поди, гнусные письма на воеводу пишет, а?
– Может, и пишет, – согласился Пронька. – А только за руку его никто не ловил.
– Не ловил, говоришь? – Хитро подмигнув своим воинам, Раничев азартно потер руки. На столе приятно горели зеленоватые восковые свечи. – А ну‑ка, братцы, тащите мне перо и чернильницу. Да, и бумагу купите… самую лучшую, дорогую!

Воевода Ростислав – одутловатый, грузный, с пегой, торчащей в разные стороны бородищей, похожей на сорочье гнездо – отодвинул в сторону большую кружку с квасом и недобро посмотрел на только что вошедшего стражника – десятника Олексу. Батюшке‑воеводе после вчерашней попойки очень хотелось спать, он и лег было, как заведено, после обеда, да, как назло, сон так и не пришел, наоборот, еще хуже стало. Так вот почти до вечера и промаялся с делами срочными – то воротные сборы не все уплачены, то дорога у старой башни совсем развалилась – не чинена, то скоморохи эти… Уж Феофан‑игумен упрашивал, чтоб построжее с ними. Инда ладно, построжее так построжее – не убудет, а лишний раз змею‑игумену князюшке‑милостивцу наболтать про воеводу будет нечего. Так что со скоморохами так и поступить – кнутом бить, ноздри порвать да в поруб – навечно. Или казнить всех смертию? Может, так оно и выйдет – игумен суд надумал судить. Ну да пес с ним, пусть тешится. Вот о дороге – другое дело. Был у воеводы Ростислава знакомый купец‑подрядчик – бывший монах‑расстрига – так тот за полтину серебра обещался засыпать ямины. Дорого, полтина‑то – этакие деньжищи за какие‑то ямки! Одначе сам‑то засыпать не будешь и воев не пошлешь – сразу слухи пойдут разные, мол, воевода средства на ремонт выпросил, сам себе и прикарманил. Выпросил… Выпросишь тут. Но попытаться можно – неужто князь Федор Олегович рубля на дорогу угрюмовскую пожалеет? Даст, даст… лишь бы вороги‑завистники не встряли. А потом рубль тот – пополам: полтину расстриге за ремонт, полтину самому – за содействие. Хорошее дело, обмозговать надоть… А тут этот еще приперся, Олекса. Старый воин, прогонять негоже.
Воевода выдавил из себя добродушную улыбку:
– Здрав будь, Олекса‑друже. Как семья, здоровьице?
– Благодарствую, воевода‑батюшка, Господь миловал.
– Ну говори, с чем пожаловал?
Дружинник оглянулся и понизил голос:
– С делом непростым, тайным.
– С тайным? А ну, погодь…
На цыпочках подкравшись к двери, воевода распахнул ее резким ударом ноги, впустив в натопленную горницу предвечернюю прохладцу… За дверью никого не было.
– Ну? – Обернувшись, Ростислав самолично запер дверь на железный крюк. – Вот теперь говори, Олекса. Что за дело такое?
Сам и напрягся – подумалось вдруг, может, от расстриги Олекса посланец, может, еще чего удумал бывший монах Гермоген?
– Письмецо одно людишки наши перехватили. – Старый воин вытащил из‑за пояса небольшой свиток, запечатанный зеленоватой восковою печатью, протянул с поклоном. – Погляди, батюшка.
Несколько брезгливо воевода развернул свиток, грамотен был – хоть и по слогам, да прочел сам:
– Кы‑ня‑зу вели… вели… кому… Вели – кому?
– Великому, господине.
– Ага – князю великому… Феофан‑игумен челом бьет. Эва, Феофан! – Воевода позабыл и про головную боль – до чего стало любопытно. Промочил горло кваском да продолжил, позабыв выгнать Олексу. Хотя вообще – чего выгонять‑то? Ежели что – вот и исполнитель, да и так, старый дружинник – человек верный.
– Челом бьет, – повторил Ростислав и продолжил чтение дальше, постоянно сбиваясь и путаясь, однако в целом двигаясь в верном направлении, – и докладает… о воеводе Ростиславке ненасытном пиявце! Это обо мне, что ли?! Ах он, гад ядовитейший! Ну‑ка, ну‑ка, посмотрим далее…
Дальше воевода благоразумно читал шепотом, кое‑где вставляя ругательные комментарии:
– …берет мзду безбожно… пианствует… дорожицу по‑за башнею старой не чинит, а сколь возов уж там побилося… Ну, змеище! Тьфу!
Прочитав грамоту до конца, воевода обвел дружинника тяжелым взглядом:
– У кого изъяли письмище сие злобное?
– У того самого монашка, господине, который с нами скоморохов ловил по указанию Феофана‑игумена.
– Эвон как… – Ростислав нахмурился. – А где он сам‑то, чернец этот?
– А пес его… Грамотицу‑то нам Федька Жмых дал, тать калитный… он и вытащил, прочел, да…
– Что, Федька калитный тать грамоту ведает? – удивился воевода.
– Ведает, батюшка, – уверенно отозвался Олекса. – Хоть немного, а ведает. Потому и сообразил быстро – кому письмецо передать.
– Молодец, хоть и тать, – скупо похвалил воевода. – Соображает, когда надо… Ты, Олекса, вот что… Как в следующий раз попадется Федька на краже – его не имать, отпустить – будто бы сам сбег.
– Само собой. – Дружинник глубоко поклонился. Вот за эту по‑своему понимаемую справедливость – даже и к татям – он воеводу Ростислава уважал. Хоть и мздоимен был воевода, и пьяница, а все ж хоть какую‑то справедливость имел. С другим‑то, пожалуй, хуже б служилось.
– Ой, гад, ой, змеище… – поминал воевода игумена. – Чувырла гнусноподобная.
– Что со скоморохами будем делать, батюшка? – негромко напомнил Олекса. – Игумен просил их на свой суд оставить.
– На свой суд?! – Воевода аж подскочил в резном полукресле. – А вот хрен ему, а не суд! – Он сделал неприличный жест. – Сами, без него со скоморохами справимся.
– Заступники ихние денежку собрали немалую, – улыбнулся дружинник. – Да передать боятся – не знают кому.
– Денежку? – Ростислав почесал нос. – И большую?
– Да мелочь, дирхемы ордынские… десятка два.
– Ничего себе, мелочь! Два десятка дирхемов. Это по‑нашему… шестьдесят деньгов будет! Да, а что за заступники?
– Такие же… скоморохи. У поруба стоят, мнутся.
– Чего ж мнутся? – искренне удивился Ростислав. – В законах что сказано? Виру за вины малые и средние брать. Нешто глумы, да кощуны, да пляски‑игрища скоморошьи – вина тяжкая?
Олекса отрицательно покачал головой.
– Вот и я тако мыслю, – удовлетворенно кивнул воевода. – Иди‑ко, друже, распорядись моим именем. Денежки прими, а скоморохов вели гнать из поруба взашей. И чтоб я их к вечеру в городе не видел!
– Сделаю, господине, – по‑военному четко ответил Олекса и, сняв с двери крюк, вышел, пряча улыбку. А чего б ему не улыбаться, коль в калите позвякивали десять ордынских монет – очередной «подарок» обидовского боярина Ивана Петровича.

* * *

Иван Петрович встретил выпущенных скоморохов сразу за старой башней. Сам не подошел, послал Проньку.
Парень схватил бородатого скомороха за рукав:
– Эй, разговор есть.
– Какой еще разговор? – оглянувшись, недобро прищурился тот. – Отойди, паря… Ой! Не ты ль на Благовещенье…
– Я, – с самой широкой улыбкой тут же отозвался Пронька. – Эх, жаль доплясать не дали.
Скоморох улыбнулся:
– Изрядно ты, парень, пляшешь!
– Да и пою ничего.
– И это верно… Знакомиться давай, я – Онцифер Гусля, а то дружки мои – Самсон с Кряжей.
– А меня Прохором кличут. За башню пойдем? У друга моего беседа к вам есть.
– Что за беседа?
– Говорю же – за башню.
Онцифер пожал налитыми плечами:
– Ну пойдем, коль не шутишь.
Они прошли за башню, в ту же самую корчму выжиги Ефимия, где были на Благовещенье. Раничев проводил их взглядом, оглянулся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, неспешно зашагал следом.
– Ну где твой дружок? – Войдя в корчму, Онцифер Гусля закрутил головой.
– Здесь я, – тронул его за плечо Иван. – Во‑он в тот угол пошли, потолкуем.
– Пошли. – Внимательно осмотрев Раничева, скоморох согласно кивнул. Имея при себе двоих – и еще сколько шныряло в толпе на рынке! – Онцифер не видел особой угрозы от Ивана и Проньки. Да и что с него, скомороха, взять?
– Ну! – Усевшись за стол, он ухмыльнулся, чувствуя за спиной надежную поддержку Самсона и Кряжи – тоже неслабые были парни. – Об чем беседовать будем?
– Вот об этом! – Раничев с размаха припечатал к столу монетку – медный нацистский пфенниг. – Твоя?
– А тебе что с того? Ну у меня была, врать не буду.
– Вот. – Иван без лишних слов высыпал на стол горсть серебра. – За каждое твое слово плачу несколько денег. Только предупреждаю – за правдивое слово. За ложь на дне моря сыщу. Впрочем, врать тебе без надобности.
– Вот именно, – хмуро кивнул скоморох, и тут же лицо его озарилось бесшабашной улыбкой. – Ну, парни. – Он оглянулся назад. – Вот уж правду говорят – не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Что ж, при этаком‑то раскладе, вижу, хорошо вспоминать придется.
– Вот‑вот, – улыбнулся Раничев. – Вспомни… – И тут же подозвал служку: – Пива!
А Онцифер Гусля сидел, наклонив голову. Не нужно было вспоминать – он и так все прекрасно помнил. И тот солнечный осенний день, и высокие вычурные стены города. И зубчатые тени башен на булыжниках ратушной площади. Они тогда разыграли комедию… Как же назывался город? Господи, да Вильно! Ну да – Вильно. Среди зрителей был один рыцарь… да, прямо так и сидел на коне в сверкающих на солнце доспехах, немолодой уже, с умным лицом и быстрым взором. Рядом стоял паж или оруженосец, совсем еще мальчик. Держал щит хозяина с нарисованным гербом. Красивый был герб. Он, этот рыцарь, и швырнул тогда горсть монет.
– Так рыцарь был немец? – быстро уточнил Иван.
Онцифер Гусля покачал головой:
– Не знаю, может, и немец… Ну да, говорили, что в городе было проездом какое‑то посольство. Больше‑то я этого рыцаря никогда не видел, а медяшку запомнил, берег – больно уж чудная, никогда таких не видал. Хотел оставить на счастье, да в пути поистратились, пришлось расплатиться на постоялом дворе.
– А герб! – Раничев повысил голос. – Рисунок на щите не запомнил?
– Да так. – Скоморох почесал затылок. – Честно сказать – не очень. Помнится, вроде как крест там был. Черный такой, большой, на весь щит. И кроме креста еще что‑то было…
– Вспоминай, вспоминай, скомороше!
– Да, было… По углам… Нет, в двух углах точно ничего не было. А вот в двух других… То ли олень, то ли еще какой‑то зверь…
– Точно зверь, не птица?
– Да что я, зверя от птицы не отличу? Точно зверь… Олень или, может, лев… Во! С короной!
– А цвет, цвет какой?
– Да вроде красный… Да, красный.
– Красный олень? – Раничев удивленно качнул головой. – Странный какой‑то рисунок.
Онцифер хмыкнул:
– И кто ж тебе сказал, что зверь – красный?
– Ты! – ошалело отозвался Иван. – Кто же еще‑то?
– Да зверь‑то – золотой, блескучий такой. А красный – угол. Ну в котором зверь нарисован.
– Ага, – кивнул Раничев. – Значит, золотой олень с короной на червленом поле – примерно так?
– Так, кажется.
– Что ж, спасибо и на этом. Ну что смотришь? Забирай серебро.
– Благодарствую, господине. – Встав, Онцифер Гусля, а следом за ним и стоявшие позади него скоморохи поклонились. – Вижу, непростой ты человече. Ну уж не обессудь – чем мог помог. Может, еще зачем понадоблюсь?
– Понадобишься? – Раничев быстро раскинул мозгами. – Может, и понадобишься, дело такое. Будь в этой корчме три дня подряд в это же время. Вспомню – найду, пошлю человечка.
Скоморох снова поклонился, причем проделал это с таким достоинством, будто природный князь.
– От кого человечка‑то ждать, господине?
Иван расправил плечи.
– От боярина… Так просто – от боярина.
– Так и знал… Чувствовал.
Простившись со скоморохами, Раничев и его люди отправились домой, в Обидово. В оранжевых закатных лучах блестела река, а в голубом, чуть тронутом легкими перистыми облаками небе зажигались первые звезды.
«Рыцарь, – на скаку думал Иван. – Где же тебя…

Глава 4
Апрель – май 1410 г. Великое Рязанское княжество. Девица и монашек

Не в добрый час я невод
Стал в море полоскать;
Кольцо юркнуло в воду;
Искал… но где сыскать!
Василий Жуковский
«Песня»

…в Мариенбурге, Кенигсберге, Ливонии?»

Скорее всего, рыцарь – тевтонец, да и – очень может быть – там, в Восточной Пруссии, оказался и перстень графини Изольды. Скорее всего… По крайней мере, пока все сходится именно на этом варианте. Значит, нужно ехать. Несомненно, нужно ехать. Разыскать рыцаря – глядишь, от него и потянется ниточка…
А если не потянется? Если нацистский пфенниг оказался у него чисто случайно, и он просто не вспомнит – откуда? Такое тоже весьма вероятно. И все же – стоит ехать, другого следа нет. Процентов на девяносто – и временная дыра и перстень находятся в Восточной Пруссии, на территории Тевтонского Ордена. Надо, обязательно надо поскорее добраться туда, а там уж будет видно…
Раничев возвращался к этим своим мыслям не раз и не два за день: прежде чем пуститься в столь долгий и опасный путь, необходимо было все тщательно обдумать, причем очень конкретно – сколько людей взять с собой, кого именно – желательно бы знающих немецкий – как все организовать, кого оставить вместо себя в усадьбе – старосту Никодима Рыбу? Хеврония Охлупня, тиуна? Лукьяна‑воина? Да‑да, как бы организовать отъезд, это вовсе не так просто, как кажется. Нельзя отъехать тайно – не на неделю ведь и даже не на месяц. На такой срок отсутствие в вотчине боярина уж никак не скроешь. А тем и воспользуются враги – тот же Феофан. Ну положим, с ним мужики справятся, лишь бы не интриговал при князе… И там, конечно, найдутся заступники – думный дворянин Хвостин с Авраамом‑дьяком – но ведь им нужно обсказать, куда да зачем едешь. Допустим, Авраам удовлетворится и самым простым объяснением, а Хвостин? Уж тот‑то не так прост. Да и объяснение это нужно еще придумать… Придумать.
Иван уселся на лавку, расчесал костяным гребнем волосы и бородку, испил принесенного слугой квасу. Что б такое придумать‑то?
Неслышно вошла – вплыла, словно пава – супруга Евдокся, подошла сзади, обняв Ивана, прижалась щекою. Раничев обернулся, поцеловал жену в щеку. Волосы густые по плечам рассыпаны – знала, не нравилось мужу, когда волосы под паволоки да платки прятали, – на шее ожерелье янтарное – подарок Ивана – саян алый с золотыми пуговицами. А под саяном‑то больше ничего нет! И пуговицы не все застегнуты – сквозь вырез верхний грудь виднеется соблазнительно. Иван улыбнулся, кивнул на лавку – садись, мол. Боярыня молча уселась, высоко обнажив бедро, обняв мужа, принялась с жаром целовать в губы. Руки Ивана гладили нежную шелковистую кожу, быстро расстегивая золотые пуговички саяна… Ага, и в самом деле под саяном ничего больше не было! Иван погладил жену по животу, впился поцелуем в грудь, женщина сбросила одежку с плеч, прижалась, падая на широкую лавку…

– Ой, а мы и дверь не прикрыли! – Раскрасневшаяся боярыня быстро накинула на плечи саян. Иван улыбнулся, приобнял жену, поцеловал, подбежав к двери, запер на крюк. Обернулся: Евдокся уже подходила к нему, нагая… Набросилась, словно рысь, гладя супруга по плечам; Раничев со светлой улыбкою обнял супругу за талию, ощутив, как изогнулось, затрепетало молодое женское тело…
Потом долго пили квас. По очереди, прямо из крынки. Евдокся погладила мужа по волосам.
– Что‑то ты грустный в последнее время, Иване. Ходишь, мрачнее тучи, меня словно бы и не видишь. Случилось что? Не иначе, опять в поход собрался?
Иван улыбнулся:
– Это с чего ты так решила?
– А ты вчерась долгонько перед стенкой, где оружье развешено, стоял. Видать, выбирал что‑то. И саблю отдал поточить, и детушек перед сном целовал, по головам гладил – куда как дольше, чем прежде. Видать, собрался куда…
– Собрался, люба, – серьезно кивнул Раничев. – Разве ж от тебя чего скроешь?
Боярыня, вздохнув, одела саян.
– Мавря напророчила?
– Она самая…
– Снова смерти детушкам нашим ждать? – Понизив голос, Евдокся опустила ресницы. – Господи… Опять! Это все проклятые перстни, давно говорила – выкинул бы ты их!
– Эти‑то выкину, – невесело усмехнулся Иван. – А другие? Вернее – другой?
– Что, опять объявился?
– Скорее всего. – Раничев задумчиво наморщил лоб.
– И куда?
– Сперва – в Литву, потом – в Орденские земли.
– В Ливонию?
– Нет, к тевтонцам.
– Немецкую речь ведающих возьми, – жестко сжав губы, посоветовала Евдокся.
Иван с восхищением посмотрел на жену: да, эта женщина вовсе не была избалованной боярышней, какой на первый взгляд казалась, многое ей пришлось пережить, многое – и унижение, и плен, и ощущение близкой и неизбежной смерти.
– Немецкую речь ведающих? – Раничев одобрительно кивнул. – Это дело. Как бы вот только отъезд обставить, чтоб и тайно, и вроде бы с благословения князя? Слухи ведь поползут разные, гадать будут – куда да зачем поехал.
– А ты с Хвостиным поговори, – подумав, предложила боярыня. – Помнишь, они с князем тебя в Гишпанскую землю отправили? Так и здесь можно сделать: вроде бы не тебе, а им надо.
– Ай, женушка! – снова восхитился Иван, схватил супругу на руки, закружил. – Ай да умница! А ведь и вправду неплохо придумала. Чтоб им – князю и Хвостину – казалось, что это они меня посылают. Оттого ко мне самое благоприятствование будет: и усадьбу оборонят, и наветам игумена не поверят, и денег дадут. Хотя деньги у меня и у самого, слава Богу, водятся, впрочем, лишними они не бывают. Умна, умна, боярыня Евдокся! Завтра же… нет, сегодня, в столицу отправлюсь, чую, поспешать следует – время дорого.
Выйдя из горницы, Иван подозвал слуг, велев седлать коней да готовить в дорогу припасы. Слуги забегали, завозились, кто побежал в подклеть, по амбарам, кто уже выводил из конюшни коней. Верный Пронька, завидев боярина, подбежал к крыльцу, осведомился с поклоном:
– Далеко ль собираемся, господине?
– В Переяславль.
– Ого! Путь‑то не такой уж и близкий. Кольчужицы да шеломы надобны?
Раничев насмешливо посмотрел на парня:
– Ну ты даешь, Проня. Конечно, надобны! Иди, настропали всех – пусть поскорей собираются.
Сконфуженно поклонившись, Пронька побежал на задворье. Поднялся гам, который почему‑то всегда сопутствует сборам, какими бы быстрыми они ни были. Суетились, перекрикивались слуги, звенели кольчуги, предчувствуя скорый поход, радостно ржали застоявшиеся в конюшне кони.
Иван взирал на эту суету с мрачным удовлетворением истинного феодала. Что и говорить, нравилось, когда по одному твоему слову приходят в движение десятки, а то и сотни людей, и все – каждый на свой манер – стараются добросовестно выполнить указанное. И не из страха наказания, нет – уважения и любви ради.
Собрались быстро. Солнце еще на полдень не повернуло, а уже, наскоро перекусив, выехали. Хорошая весна выдалась в этот год – ранняя, солнечная, сухая. Еще в марте задули теплые ветры, принося дожди и теплую влагу. Быстро стаял снег, дожди кончились, и теперь вот жарило, хотя по утрам первая травка все ж еще покрывалась иногда серебристым морозным инеем. Рановато еще было пахать‑сеять, однако все к тому шло. А главное, дороги, дороги подсохли куда как раньше обычного – вполне приятственно было ехать, тем более, возов с собой не взяли, припасы да подарки везли в переметных сумах.
Сидя в седле, Иван с удовольствием посматривал по сторонам. На излучину реки, на поросшие свежей травою луга, на освобожденные от снега пашни, на березовую рощицу – давний предмет спора с Ферапонтовым монастырем – белоствольную, с набухшими почками. Еще немного – и проклюнутся, высунутся на свет Божий клейкие березовые листочки.
Раничев улыбнулся, вспомнив лето, деревню, куда, еще будучи школьником, ездил отдыхать на каникулах. Не секрет, любой горожанин всегда относился к деревне предвзято, и, надо сказать, основания к этому были всегда. Мир деревни – аграрный, а аграрное общество всегда живет кланами. Отличие – «свой» – «чужой» – всегда прослеживается четко. Если деревня маленькая, то «чужаки» живут в соседней, точно такой же, деревне – с ними дерутся, про них обидные побасенки рассказывают. Если деревня побольше, скажем, тот же поселок, точнее – выросшая в хрущевские или брежневские времена центральная усадьба колхоза – так и там те же кланы, из бывших деревень. «Своим» доверяют, их поддерживают и словом, и делом, «чужих» же, даже живущих на соседней улице, в соседнем доме – не грех и обмануть. Что и говорить о дачниках, которые всем чужие, если не принадлежат, в силу рождения, к какому‑нибудь местному клану. Городским жителям – даже потомкам бывшим деревенских, коих в провинциальных городках большинство, трудно понять всех сельских условностей и хитросплетений. Раничев, уже во взрослую пору, как‑то пытался снять на лето небольшой домик, даже объявления вешал в поселке. Объявления регулярно срывали – ну тут причина была понятная, тривиальная зависть, весьма характерная для деревни, а когда кто‑то все‑таки позвонил, то долго выяснял по телефону – кто хочет снять, да откуда взялся. Казалось бы – какая тебе разница, кто? Ты желаешь свою хибару сдать, я – снять достаточно рафинированные товарно‑денежные отношения, что тут мудрить‑то? Оказывается, нет, не все так просто. Дом – если и сдавать, так в первую очередь – представителю клана, пусть даже и дальнему, но только не чужаку. Кондовая деревенская глупость, даже с некоторыми элементами потлача, как у северо‑американских индейцев. Жизнь по принципу – «Я могу!». У меня есть старая избенка, а у тебя нету, но я ее тебе не сдам, хоть она мне и без надобности – «пусть будет!». Владеть совершенно ненужной вещью – ненужной тебе, а нужной кому‑то – о, как это сладостно! Захочу – сдам, захочу – не сдам. А деньги? Да черт с ними, не жили богато и не фиг начинать. Вот такие вот дурацкие рассуждения. А потом сидят в нищете, власть ругают. И это уже не говоря о повальном пьянстве. Впрочем, и здесь тоже все тот же первобытно‑общинный потлач – «я могу!». Я столько водки выпить могу, сколько ни один сосед мой не может, значит, я удалее, сильнее его, лучше! А что сосед при этом много работает и соответственно куда как лучше живет, так это все потому, что он куркуль проклятый! Это вот они, пьяницы да лентяи, про «своих» так. А кому приезжему, переселенцу, по местным меркам – «богатенькому куркулю» – могут и дом спалить, особенно – недавно выстроенный да красивый. «Я могу!» Запросто!
Такие вот настроения тысячелетиями в деревнях царят – аграрное общество меняется медленно и очень изменений не любит. Вот и здесь, у Ивана в вотчине, казалось бы, что делить? Однако – три деревеньки: Обидово, Чернохватово, Гумново. А значит – три клана. Правда, общий враг – обитель их сплачивала, да боярин Иван Петрович сохранял порядок властной рукою. При нем не забалуешь, попробуй‑ка «я» свое дурное покажи! Одно дело – умом, ученостью, рачительностью и праведно нажитым добром хвастать, другое – тупостью непроходимой. Дураки не должны слово иметь – так Иван считал, так и делал. Старост деревенских Раничев всячески привечал, уважение и даже почет оказывал – что у тех в головах отпечаталось – не гумновсике они, не обидовские, не чернохватовские – а все вместе! Один за всех – все за одного. Ну‑ка, напади тать лесной на Гумново – и чернохватовские, и обидовские, как один, плечом к плечу встанут. Такую политику Иван поддерживал, так и остающимся – Никодиму Рыбе, Хевронию, Лукьяну, наказывал. Лукьян, кстати, рядом скакал – рад был с сюзереном в столицу проехаться. С тех давних лет, когда знал его Иван еще смешным белоголовым подростком, возмужал Лукьян, силой налился, важностью – умелым стал воином, деловым и знающим командиром, строгим, но справедливым. За это Раничев его ценил – приблизил к себе, землицу с крестьянами дал в поместьице. Пусть небольшое, но свое. Так, в одночасье, сделался Лукьян своеземцем – мелким дворянином, человеком служилым – и служил не князю, а тому, кто землю дал из своей вотчины – боярину Ивану Петровичу Раничеву. Ехал вот теперь Лукьян рядом с Иваном Петровичем, почтительно боярина слушал.
– Ты, Лукьяне, смекай: как сев кончится да перед сенокосом пустое время будет – за деревнями приглядывай, гумновские с обидовскими вечно дрались, на чернохватовских стенка на стенку ходили. Слава богу, есть людишки свои в деревнях, докладают. Услышишь чего нехорошего – сразу в той деревне вели верным людям тайно забор какой‑нибудь поломать, на стадо налет сделать. Осторожненько, чтоб не узнали. Потом все на монастырских вали – они, дескать, больше некому. Внешний враг очень хорошо народ сплачивает. Пусть хоть такой хитростью, да все на общее благо. Хуже раздоров – нет ничего.
– Так‑так, – вникая, задумчиво кивал Лукьян. – Умен ты, Иване Петрович.
Раничев не удержался, похвастался:
– Был бы глуп, так не стал бы вотчинником именитым.
Лукьян улыбнулся:
– То‑то и верно.

Как стало смеркаться, остановились на ночлег, выбрали лесную полянку. Не хотел Иван в села окрестные да на постоялые дворы заезжать – Ферапонтову монастырю, недругу старому, вся округа принадлежала. Завтра вот совсем другое дело будет, кончатся монастырские селения, княжеские пойдут. Там уж можно и приют найти, заночевать без опаски. А пока так, по‑походному.
Воины развели костер, Лукьян распределил посты – кому какую стражу держати. Места глухие, из лесу вполне могли выскочить, налететь лихие людишки, да и ордынцы не так далеко – хоть и поистрепали Орду тумены Железного Хромца Тимура, да всегда хватало там рисковых людишек, всяких там князьков да мурз. Набрал охочих людей, да вперед, за полоном в русские земли. А что такого? Пути‑дорожки знакомые. Так и с этой стороны рязанские ловкачи хаживали – за скотом, за товаром ордынским. С обеих сторон набегов хватало. Вот Иван и осторожничал.
Наломав лапника, устроили шалаши, над костром, высоко, меж деревьями, натянули рогожку – мало ли дождь, – уселись вечерничать. Пока часть воинов готовила бивуак, остальные запромыслили тетерева, которого тут же и сварили в котле с травами да кореньями. Вкусный попался тетерев, жирный, наваристый. Так и сидели вокруг костра – десять человек, включая Ивана, и еще двое затаились в лесу – сторожили. Запрядав ушами, всхрапнули привязанные неподалеку кони, видать, почуяли волка или медведя. Пронька поднялся на ноги, подошел к коням, успокаивающе погладил ближайшего по гриве. Да кони и без того успокоились, видно, лесное зверье, почуяв людей, сочло за лучшее скрыться в чаще.
Потрапезничав, завалились до утра в шалашах. Иван завернулся в прихваченную с собой медвежью шкуру. Сразу сделалось тепло, благостно и как‑то спокойно. Воины погасили костер, чтобы не привлекать внимание – пламя‑то средь ночного леса далеконько видать. Раничев почувствовал, как засыпает, проваливаясь в приятно‑томящую негу. Что и говорить, поскачи‑ка без перерыва полдня – любой устанет. Приснилось не пойми что, какие‑то обрывки: то грозящий пальцем Повелитель полумира Тимур с морщинистым желтым лицом, то какие‑то голые непотребные девки, а то собственною персоной Адольф Гитлер с косой челкой и почему‑то в рыцарских латах.
– Вставай! – почему‑то по‑русски кричал Гитлер. – Подымайся, боярин‑батюшка!

– Вставай, подымайся, боярин‑батюшка! – растолкал спящего Ивана Лукьян. – Неведомы люди напали!
– Напали?
Раничев долго не думал, отбросил шкуру да, прихватив саблю, выскочил из шалаша, глянул на окольчуженного Лукьяна – и когда успел натянуть кольчужицу? Или так и спал в ней? Так ведь неудобно! Хорошо хоть более тяжелых доспехов с собой не взяли, чай не на битву ехали.
– Ну где вражины? Ужо отвадим нападать на беззащитных путников!
Иван устрашающе взмахнул саблей.
– Пронька только что сообщил. – Лукьян прижал палец к губам. – Слышишь, у дороги сабли звенят.
– Вперед, – поворачиваясь, бросил боярин. – К дороге. Наши где?
– За тобой, господине.
Раничев улыбнулся и покрепче сжал в руке тяжелую саблю.
Когда вышли к дороге – а вышли довольно быстро, – лишь услыхали быстро удаляющийся стук копыт. А самих всадников уже видно не было, видать, благоразумно решили не связываться, увидав вместо легкой добычи вооруженного воина – Проньку.
– Эх, – сплюнул Иван. – Жаль, не успели.
– Погоди жаловаться, боярин, – шепнул Лукьян. – Похоже, наш Прохор с кем‑то бьется.
И в самом деле, на фоне звездного неба было видно, как молодой воин взмахнул мечом – послышался лязг, скрежет.
– Что же это они своего бросили? – с усмешкой произнес Иван и велел зажечь факелы.
Пронька снова отбил, похоже, нешуточный удар и резко отпрянул в сторону. Как видно, соперник его был достаточно опытен, к тому же умело пользовался ночной темнотой, чуть подсвеченной мерцающими желтыми звездами. Истончившийся до размеров кривого кинжала месяц можно было не принимать во внимание – света он давал немного.
Разгоняя тьму, резко вспыхнули факелы, и Раничев наконец смог хорошо разглядеть попавшегося в засаду врага. Молод, даже, можно сказать, юн. Ловок, не очень высок, худощав. И стремительный, словно стрела – эвон, резким выпадом едва не поразил Проньку. А ведь Прохор, несмотря на свои семнадцать лет, воин достаточно опытный.
Раничев усмехнулся: а не пора ли заканчивать весь этот балаган?
– Схватить его? – тихо спросил Лукьян. – Можем навалиться, и…
– Не стоит с наскока… – так же тихо отвечал Иван. – Сей тать, как видно, опытный боец. Сделаем похитрее…
Быстро прошептав Лукьяну на ухо несколько слов, боярин скрылся в лесу.
– Эй, сдавайся! – послышался громкий крик. – Обещаем жизнь.
– Жизнь? – хрипловато рассмеявшись, неожиданно высоким голосом воскликнул враг. – А вы спросили – нужна ли она мне? О, подходите, подходите, не медлите! Клянусь, я заберу с собой на тот свет немало ваших. Все веселее.
– Да уж, куда как весело, – глухо хохотнув, Иван выбрался из ельника позади вражины. Тот резко, в прыжке, крутанулся, силясь достать Раничева тонкой ордынской саблей. Иван с силой подставил клинок, чуть повернул – и выбитый вражий клинок, сверкнув отражением звезд, отлетел в кусты.
Однако враг не собирался сдаваться – быстро отпрыгнул в сторону. Иван бросился следом, схватил за плечо, развернул, разрывая рубаху… Жуткий, полный ненависти взгляд! Длинные черные волосы… И – черт побери! – обнажившаяся девичья грудь, не очень большая, с твердо торчащим коричневатым соском. Девка!!!
Раничев ухмыльнулся, но не ослабил хватку, быстро заломив вражине руку за спину. Жилистая, крепкая и – судя по затвердевшему соску – получавшая от схватки какое‑то сексуальное наслаждение.
– Кто ты?
– Пусти…
Раничев покачал головой, передавая девку своим. Пленницу тут же связали и притащили к вновь разожженному костру. Разорванная рубаха – большая, слишком большая по размеру – спадала с плеча, обнажая левую грудь, что, похоже, ничуть не беспокоило девицу. Иван и все его воины рассматривали ее, словно какое‑то чудо. Черные, чуть вьющиеся волосы, для мужчины – длинные, для женщины – слишком короткие, тонкий чувственный нос, глаза – миндалевидные, вытянутые к вискам, непонятного в свете костра цвета, но блестящие, большие, словно сливы. Красивая… Только вот слишком тощая – словно мальчик. Не успела еще заматереть, округлиться. Интересно, сколько ей лет? На вид – вряд ли больше двадцати. Ишь, ощерилась, прямо змея!
– Смотри не зашипи, – усаживаясь на пень, пошутил Иван.
– Как есть – змея, – громко промолвил кто‑то из воинов. – Хорошо, из наших никого убить не успела – жало вырвали.
– А соратнички‑то ее того, сбегли, бросили! – Лукьян ухмыльнулся. – Хороши, сказать нечего!
– Не соратники они мне. – Девчонка презрительно повела плечом. – Так, случай свел. Ускакали – и шайтан с ними.
– Шайтан? – насторожился Иван. – Да ты, видать, с Орды?
Девчонка не ответила, отмолчалась.
– Ну и что с тобой теперь делать? – Раничев посмотрел пленнице прямо в глаза.
– Убей! – В глазах пленницы проскочили презрительно‑гордые искры.
– Убить? – Иван усмехнулся.
– А иного выхода у тебя нет! Я никогда больше не буду полонянкой, никогда, слышите?! – Вскричав, девчонка дернулась и сразу сникла – видно, пришлось побывать в плену, и воспоминания об этом вряд ли были радостными.
– Полонянка? – Раничев с усмешкой покачал головой. – А кто тебе сказал, что ты нам очень нужна?
– Я же говорю – убей!
– Рябчика хочешь?
Пленница удивленно моргнула – никак не ожидала подобного предложения.
– Подайте ей миску, – распорядился Иван. – Ну и мне заодно.
Воины быстро исполнили требуемое.
– Теперь развяжите ее… Ну?
Лукьян лично разрезал ножом спутывающие девчонкины руки ремни, прошептал:
– Господине…
Раничев гордо мотнул головой:
– Оставьте нас. Что стоите? Я вынужден повторять?
Воины почтительно удалились, однако продолжали пристально присматривать за пленной.
Иван улыбнулся и кивнул на валявшееся у костра полено:
– Присаживайся, бери миску и ешь.
– Не боишься?
– Поверь, я опытный воин.
– А если я сейчас убегу?
– Я же говорю, ты нам не нужна. – Раничев хохотнул и поставил себе на колени миску с похлебкой. – Беги, ради бога, кто тебя держит‑то? – Вытащив из миски крылышко, он со смаком впился в него зубами. – Умм, вкусно. Зря отказываешься.
Девчонка вдруг улыбнулась – все еще недоверчиво, но с каким‑то неожиданным весельем:
– Кто тебе сказал, что я отказываюсь?
Усевшись, она вытащила из миски мясо и, жадно проглотив кусок в один миг, выпила бульон.
Иван усмехнулся: да, оголодала девка!
– Еще хочешь?
– А есть?
Раничев лишь покачал головой.
Вторую миску с остатками варева девчонка опалузила так же быстро, как и первую. Потом подняла глаза:
– Ну так я пошла?
– Скатертью дорога.
Вместо ответа пленница нырнула во тьму… Нет, остановилась у ельника, обернулась, видать, только теперь поверила в свое везение:
– Кого благодарить?
Иван не стал скромничать, бросил с горделивой усмешкою:
– Именитого вотчинника, боярина Ивана Петровича Раничева. Коль крещеная, помолись за здравие, большего не прошу.
– Крещеная… была когда‑то.
– Как звать‑то тебя, дева?
– В Орде Уланой кликали.
– Ульяна, значит… Ну, прощевай, Ульяна.
– Прощай.
Девушка скрылась в ельнике неслышно – видно, умела ходить по лесам. Между тем светало – и бодрый предутренний морозец выкрасил траву и подлесок серебристым инеем.
– А не зря ты ее отпустил, господине? – подойдя, тихо спросил Лукьян. – Не было бы с того нам худа.
Раничев потеребил бородку и, посмотрев в сторону леса, ответил:
– Не думаю. Девка‑то на своих больше зла, чем на нас. Да и, по всему, от безысходности они на нас напали, с голодухи, не просекли, что оружны мы, что воины. А как поняли, так улепетнули без оглядки. Вряд ли девица их быстро нагонит.
– А если это все не просто так сделано? Если засада?
– Засада? – Иван вдруг громко расхохотался. – А что с нас взять‑то?
Они тронулись в путь рано, едва рассвело и стала видна дорога, с обеих сторон которой тянулся дремучий лес. Темные мохнатые ели, изредка перебиваемые осиной, сумрачно темнились вокруг путников, по низкому предутреннему небу бежали редкие облака.
– А день сегодня хороший будет. – Лукьян кивнул на показавшийся из‑за деревьев сверкающий край солнца. – Небосвод чистый.
Природа просыпалась, отходила от ночи первыми трелями недавно вернувшихся с юга птиц, желтыми, поднимающимися к солнцу, цветками мать‑и‑мачехи, радостным перестуком дятлов. По приказу Лукьяна воины были начеку и не выпускали из рук оружия. Всякое могло случиться, но, похоже, Бог миловал – так никто больше и не напал.
К полудню дорога заметно расширилась, пошла перелесками, лугами. На холмах все чаще виднелись деревни и даже большие села. Встречавшиеся по пути мужики, завидев боярскую кавалькаду, снимали шапки и кланялись:
– Здрав буди, боярин!
– И вам не хворать, православные.
К вечеру нагнали торговый обоз, двигавшийся в Переяславль из Ельца, поговорили с купцами да потом вместе и заночевали на просторном постоялом дворе – безо всяких приключений… Впрочем, нет, кажется, было одно – ночью кто‑то попытался стянуть с пальцев Ивана перстни. Раничев, правда, проснулся вовремя, с ходу огрев татя кулаком. Мужиком был неслабым – а тать, наоборот, маленький, тощий – только и закувыркался по лестнице вверх ногами. Жаль, темновато было, не разглядеть. Утром Иван предъявил было претензии хозяину‑постоялодворцу, да тот с ними не согласился, отродясь, заявил, такого не бывало, чтоб мои люди у постояльцев‑гостей крысятничали, да и залетных тут не бывает – ни одна мышь в ворота не прошмыгнет. Обиделся даже, бороду утерев, выстроил всех своих людишек в ряд: смотри, мол, господине боярин. Все как на подбор молодцы были – ни одного тощего да юркого… и, кажется, рыжего.
– Нет, не похожи.
– То‑то и оно, что не похожи, – ухмыльнулся хозяин двора. Потом помолчал немножко да предложил у купцов посмотреть – может, это кто из их людей баловал?
Иван подумал‑подумал да махнул рукой, некогда было разбираться. Кивнул своим – враз поскакали на коней да выехали, благо до столицы разанской не так уж и далеко оставалось. А насчет татя – пес с ним, ужо ему и так нехило досталось, удар‑то у боярина ужас как был силен.

Переяславль‑Рязанский, «новая» столица, выстроенная после сожжения монголами старой Рязани, встретил гостей по‑праздничному – золотым сиянием куполов и колокольным звоном. Подъехав к воротам, Иван размашисто перекрестился и спешился. Воротник – седоусый дружинник в посеребряном колонтаре и с мечом у пояса – завидев знатного боярина, поклонился и вежливо осведомился: по какому делу?
– По важному, – усмехнулся Иван. – К самому князю Федору Олеговичу и думному дворянину Хвостину приехал.
Лицо воина вытянулось, причем не так при имени князя, как при упоминании Хвостина. Видать, думный дворянин присматривал тут за всеми.
– Милости прошу, – поклонился страж. – Завсегда гостям рады.
Милостиво кивнув, Раничев и его свита проехали южные ворота и, повернув, неспешно направились к княжьему терему. На просторной площади у княжеских палат располагались добротные амбары, несколько коновязей, небольшая церковь и с полдесятка приказных изб, из волоковых окошек которых курились дымки; видать, любили тепло дьяки.
– Зайдем? – кивнув на избы, спросил Лукьян. – Авраамия‑дьяка проведаем.
– Не сейчас. – Раничев махнул рукой. – Сначала к Хвостину и, может быть, к князю. Да и Авраама, поди, сейчас легче при князе найти, нежели где‑то еще. Чай, не простой дьяк – секретарь. И всего, заметь, своим умом да усидчивостью добился, без всяких там связей.

Думный дворянин Хвостин оказался у себя в палатах и искренне рад был видеть Ивана. Дмитрий Федорович – в черном коротком кафтане с небрежно накинутым на плечи парчовым опашнем, с седой остроконечной бородкой и коротким узким мечом у пояса – скорее напоминал какого‑нибудь немца или литвина, в чьих краях неоднократно бывал. Книжник и любитель латинских пословиц, он первым делом похвастал перед гостем приобретениями – недавно переписанным «Поучением чадам» в тяжелом телячьем, с золотом, переплете и старинным свитком, судя по видневшимся буквам – какой‑то древнеримской книжицей.
– Петроний, – кивнув на свиток, как бы между прочим, пояснил Хвостин. – Редкая ныне книжица.
Раничев улыбнулся:
– Представляю, как было трудно найти.
Слуга в таком же черном полукафтанье, что и сам думный дворянин, бесшумно ступая, поставил на небольшой столик высокий кувшин и пару серебряных кубков, после чего с поклоном удалился, плотно прикрыв за собой двери – резные, на западный манер – из двух створок.
– Как там крестница моя?
– Поклоны передавала.
– Ну и слава Богу. – Хвостин с улыбкою поднял кубок. – За мир и порядок.
– Хороший тост, – одобрительно кивнул гость и, отведав, похвалил напиток: – И вино неплохое.
– Рейнское. – Дмитрий Федорович улыбнулся. – От тевтонских немцев.
– От тевтонцев? – переспросил Иван. – А ты знаешь, я о них бы и хотел переговорить. Считай, для того и приехал.
– Да уж, вижу, что не вино распивать, – пошутил Хвостин и, сразу став серьезным, кивнул: – Можешь говорить без опаски, стены обиты войлоком.
Раничев хмыкнул:
– Это к чему же такие предосторожности? Раньше вроде бы не было.
– Феоктист‑тиун в большом фаворе ныне.
– Ах, вон оно что… Ну уж этот пес наверняка подошлет своих людишек послушать.
– А вот на этот раз вряд ли! – Думный дворянин радостно потер руки. – На охоте он, вместе с князем. Я вот, на твое счастье, малость прихворнул, а то б тоже пришлось ехать.
– Ничего, Дмитрий Федорович, – хохотнул Иван. – Я б тебя, если надо, не только на охоте, но и на дне моря сыскал.
– Ну‑ну, – глотнув из кубка, Хвостин внимательно воззрился на гостя. – Давай выкладывай, чем тебе не угодили тевтонцы?
– Не мне, уважаемый Дмитрий Федорович, всем нам…
А дальше Раничев, ничуть не смущаясь, поведал думному дворянину – фактически первому министру княжества – то, что они придумали вместе с супругой. Много чего говорил. И о возросшей мощи Тевтонского Ордена, и о их экспансионистских целях, и о конфликтах с Новгородом и Псковом, и – напоследок – о якобы ведущихся переговорах Ордена, Литвы и ордынского хана. Мина придумки была как раз в том, что подобные переговоры как раз и могли вестись, орденские немцы давно бы хотели договориться с тем же Витовтом о взаимовыгодных разделах русских земель. Да и договаривались – было. Другое дело, что времена те прошли, ситуация изменилась – планами Ордена была сильно недовольна Польша, находившаяся в династическом союзе с Великим Княжеством Литовским и Русским. Орден зарвался, открыл рот на то, что не мог проглотить, и самое плохое, что это давно заметили соседи.
– Так, думаешь, от того сговора и нам, рязанцам, плохо будет? – выслушав, тихо уточнил Хвостин.
Иван кивнул:
– Думаю, что так, Дмитрий Федорович. Как бы нам не попасть между молотом и наковальней. Орден ведь и Витовт Литовский не только на Псков, на Новгород, на Москву, они ведь и на наши земли зарятся, особенно Витовт. Не мне тебе говорить, были ведь когда‑то и верховские княжества независимы, а где они теперь? Все под Литвою.
– Да‑а. – Хвостин вздохнул и даже как‑то сгорбился. – Перспективы ты нарисовал мрачные.
– Уж какие есть.
– Да знаю, все знаю… – Думный дворянин помолчал и вдруг резко вскинул глаза. – Говоришь, переговоры точно ведутся? Откуда знаешь?
– Купец один сообщил. Из Вильно недавно приехал. Я думаю, можно попытаться их расстроить.
– Расстроить? – оживился Хвостин и тут же потребовал: – А ну‑ка, подробнее.
Подробнее Иван тоже давно придумал, имел, так сказать, «домашние заготовки». А сейчас вот посмотрел весело на собеседника да с маху предложил ввести в переговоры третий неучтенный фактор – королевство Швецию, у которого, надо сказать, как раз в это время и своих проблем было выше крыши, особенно в отношениях с Данией, и ни о каких дележках чужих земель как раз в этот момент Швеция и не помышляла – свою бы государственность сохранить, вот о чем голова болела!
– Важны не возможности, намерения! – лихо рубил с плеча Раничев. – Ну‑ка, ежели в Литве поползут слухи о приезде шведских посланцев? Обращаю внимание – только слухи и более ничего. Однако слухи вполне конкретные, вплоть до описания внешнего вида послов и их гербов… С гербами, ты, Дмитрий Федорович, уж мне поможешь?
– Всяко помогу! – Хвостин засмеялся. – Ну и хитер ты, Иване Петрович. Недурно, недурно придумал, очень даже недурно. Кого б только отправить – дело тайное, непростое, тут не всякий подойдет, нужен человек, которому как себе веришь. А ну‑ка словят литовцы или немцы да велят пытать? Опасное дело… Но, видит Бог, интересное… – Думный дворянин искоса посмотрел на гостя.
Раничев усмехнулся:
– Ну‑ну, договаривай, Дмитрий Федорович. Чую, меня решил послать?
– Так ведь тебе не впервой… Испанию вспомни! Опыт в таких делах – всего важнее. Да и предан ты не на словах. – Хвостин прищурился. – Вотчина у тебя тут, жена, детишки. Не предашь, вернешься с успехом.
Иван притворно вздохнул, а думный дворянин наполнил кубки:.
– Вот за это и выпьем.
Выпив, налили еще – вино и в самом деле было славное, терпкое с чуть горьковатым привкусом.
Хвостин от лица князя клятвенно пообещал Раничеву не только солидное денежное вознаграждение, но и землицы.
– Мне б с рощицей вопрос утрясти, – напомнил Иван.
Дмитрий Федорович сдвинул брови.
– Об этом не беспокойся. Присмотрим и за твоими, покуда в отъезде будешь. Теперь о деле: как добираться думаешь?
– Купцами либо скоморохами. – Раничев пожал плечами. – Людишек, немецкой речью владеющих, хорошо бы заранее здесь отыскать. Не хотелось бы нанимать, там ведь времени приглядеться не будет.
– А можно подумать, здесь будет? – усмехнулся Хвостин. – Хотя… здесь‑то мы всех хоть как‑то проверим. Ну еще вопросы есть?
– Есть, Дмитрий Федорович.
Раничев тут же спросил про герб – золотой зверь с короною на червленом поле.
– А какой зверь‑то?
– Да кабы знать… Тевтонца сего как раз в Вильно и видели. Переговорщик. Узнать бы заранее – кто?
Хвостин вздохнул и, почесав бородку, стукнул три раза в дверь. Появился слуга, все так же бесшумно, думный дворянин что‑то тихо приказал… слуга, поклонившись, исчез… И через некоторое время в горницу вошел старинный Иванов знакомец старший дьяк Авраамий. Все такой же нескладный, недотепистый, длинный, с узким тонкогубым лицом типичного интеллигента и прическою, которую в далеком детстве школьные друзья Раничева характеризовали как «я упала с самосвала, тормозила головой».
Иван встал с кресла:
– Рад тебя видеть, друже.
Авраам тоже обрадовался, распахнул объятия.
– Ну, – засмеялся Хвостин. – Сейчас вы еще целоваться вздумаете, потом что‑нибудь вспоминать начнете. Некогда, некогда, братцы! Иване, расскажи дьяку про герб.
Раничев быстро повторил описание.
– Жаль, ты не знаешь, что там за зверь, – попенял Авраамий и задумался, шевеля губами. – Нет, это не подходит… это тоже не то…
– Если б английский был герб иль кого из бургундской знати, – шепотом поведал Хвостин. – Я бы помог… Но вот орденских немцев не очень знаю. А крест‑то на щите, как ты говоришь – явно тевтонский.
– Ежели там золотой леопард с герцогской короной на червленом поле, то это – князь Иоахим фон Гогенгейм, имперский рыцарь, – наконец‑то поведал дьяк. – А ежели не леопард, а олень и корона поменьше – тогда… даже не знаю. Цвета какие‑то чудные – красный с белым. Польские цвета!
– Вот‑вот! – азартно воскликнул Иван. – Что бы это значило?
– Какой‑то польский рыцарь – вассал ордена, Иване. – Авраам пожал плечами.
– Интересно. – Раничев потер руки. – Поляк – и орденский вассал.
– Может быть – и немец… какой‑нибудь мелкий барон. Это – если олень.
– А никого другого там и быть не может!
Иван ликовал – все сходилось! И все сладилось здесь, с Хвостиным – а значит, и с князем. Простившись с друзьями, он в самом приподнятом настроении спустился к своим. Все было решено, все обдумано, оставалось только одно – действовать!
Красное солнце освещало двор, светило в узкие окна небольшой горницы. В горнице, за столом, сидел небольшой человечек в монашеской рясе, с круглым благообразным лицом, и старательно читал Библию. Вдруг он вздрогнул, услыхав слабый стук. Отложив святую книгу, неспешно подошел к двери, открыл, впустив в горницу… бесшумно ступающего слугу в темном полукафтанье. Зачем‑то обернувшись, слуга быстро сказал несколько фраз тихим бесцветным голосом. Монашек улыбнулся и, вытащив из‑под лавки сундучок, щедро отсыпал в подставленные ладони слуги звонкие серебряные монеты. Потом улыбнулся, выпроваживая нежданного гостя:
– Ступай с миром, Мирон, да хранит тебя Боже. А все слова твои обязательно передам…

Глава 5
Май 1410 г. Великое Рязанское княжество. Зер гут

Дайте крылья мне перелетные,
Дайте волю мне… волю сладкую!
Полечу в страну чужеземную…
Евдокия Ростопчина

…Феоктисту‑тиуну. Сразу, как только вернется.

Ничего этого не ведал Иван Петрович, заночевав у Хвостина, поутру возвращался домой в приподнятом настроении, радовался – удалось надыбать сразу двоих, в речи немецкой сведущих. Одного, Милютина Глеба, дьяк Авраам со вздохом отдал. Лучшего своего писца. Так и сказал – от сердца, мол, отрываю, но для тебя, Иване Петрович, ничего не жаль!
Глеб – молодой, лет восемнадцати‑двадцати, парень – Ивану понравился. Скромен, молчалив, на вопросы отвечает кратко, по существу, с достоинством. На вид – высок, сутул, худ, волосы черные, длинные, небольшая бородка. Лицо тоже соответственно виду – желтоватое, худое, с глубоко ввалившимися щеками. Глаза умные, темные, как у первых святых. Вообще с виду Глеб производил впечатление человека неглупого, вот только степень знания немецкой речи Раничев проверить не мог – сам только английский знал, немного польский, латынь. Приходилось полагаться на слово дьяка, ну и еще один казус был – Глеб‑то, как пояснил Авраам, с Ферапонтовым монастырем обширные связи имел – знакомцы у него там были и среди чернецов, и среди послушников.
– Так он, может, Феофана‑игумена человек? – возмутился Иван. – Ты, Авраам, мне кого подсовываешь?
Дьяк на это лишь посмеялся да пояснил, что сам он писцу своему всегда доверял и тот его ни разу не подводил. Тем более и сейчас подвести не сможет – в чужедальней‑то сторонушке, в далеком‑далеке от обители. Как ему там с Феофаном связаться? А немецкий говор здесь редкий – Рязанское княжество не Новгород, не Псков, не Литва.
Так вот, махнув рукой, и согласился Раничев – ладно, путь будет писец. Приглядывать только за ним – всего и делов. Ну приглядывать за всеми нужно будет, дело такое… Что же касается самого Глеба – то никаких хлопот он не доставлял… в отличие от другого «немчина», обнаруженного самим Иваном на переяславском рынке. Вот уж попался тип! Юркий, пронырливый, хитрый! Видно, чего‑то спер на рядках – почти всем рынком ловили. Шум, гам, веселуха! Двое приказчиков заходили с боков, третий – поджидал впереди, сзади, потрясая кулаком, бежал толстобрюхий купчина в накинутой сверху кафтана однорядке зеленого сукна.
– Ах ты, – кричал, – свинья разбойная! Швайн!
Швайн… Уж хоть и не был Иван силен в немецком, точнее говоря, вообще его не знал, а уж это‑то слово понял.
В общем, что уж там такое беглец украл, пес его знает, а загоняли субчика, как волка – обложили со всех сторон. Кроме собственно торговцев, еще и зрители помогали – свистели, орали, ругались, пытаясь ухватить бегущего за развевающие фалды кафтана. Не ухватили – то ли кафтан коротенек был, то ли тать – ловок. И в самом деле, ловок – с разбега перепрыгнув через рядок, беглец вскочил на воз с глиняными горшками, ухмыльнулся да к‑а‑ак запустит корчагою – приказчик‑то уклонился, а вот купчина не успел, уж больно пузат оказался. Корчага‑то прямо в башку угодила! А тать, воспользовавшись заминкой, живо снял пояс, вернее, веревку, что была у него намотана вместо пояса, примерился, раскрутил на манер аркана, метнул – опа! Раничев даже присвистнул от восхищения, с большим интересом наблюдая, как конец веревки зацепился за охлупень весовой избы. Оп! И – тать, проворно работая руками, оказался на самой крыше. Обернулся, сделал неприличный жест и, обозвав разъяренного купчину, был таков. Ищи его теперь, лови – набегаешься.
– Молодец. – Иван с усмешкой покачал головой. – Ушлый парнишка.
– Этот ушлый парнишка, между прочим, только что выругался по‑немецки, – вскользь заметил Аврамов подарок – писец Глеб Милютин. – На таком наречии говорят в ганзейских городах – Любеке, Висмаре, Данциге. Видать, парень‑то из торговых.
– А купчина‑то, – усмехнулся Лукьян. – Не с нами ли ехал?
Раничев засмеялся:
– Нет, Лукьяне, не с нами. На постоялом дворе ночевали вместях, это – да. А потом‑то мы его обогнали.
Иван вдруг осекся, вспомнив странное происшествие на постоялом дворе. Кто‑то больно юркий и ушлый их чуть не обворовал, хорошо Раничеву тогда не спалось. Уж не этот ли самый прощелыга?
– Кто‑нибудь его рассмотрел?
– Да не очень, боярин‑батюшка, далеко больно, да и бежал сей тать быстро. Одно заметно, что рыжий.
– Рыжий? Да уж, Бог шельму метит.
Раничев кое‑что подумал было об этом рыжем, исходя из его знаний немецкого, да махнул рукой – ну его к черту, с этаким шельмой связываться, хитер уж больно, к тому же – рыжий. Да и не найдешь его теперь.
Как оказалось, рыжего и не надо было искать, отыскался сам. Когда небольшой отряд Раничева отъехал от рязанской столицы верст пять, позади послышался настойчивый громкий крик:
– Стойте, стойте! Да постойте же.
Придержав коня, Иван кивнул Проньке:
– Посмотри, что там?
Сам же неспешно поехал дальше, пока Прохор не нагнал его, да не один, а с каким‑то парнем. Рыжим!
– Ну, слава Богу, догнал. – Рыжий перевел дух. – Ты, что ли, именитый боярин будешь?
– Ну допустим, – кивнул Иван, с любопытством рассматривая парня. Тот! Тот самый, с рынка, в этом не было сомнений: кафтанишко распахнут, без пояса, рубаха не простая, ярко‑желтая, шелковая, правда грязноватая, на ногах сапоги юфтевые. Рыжие волосы растрепались, как поднятое ветром сено, глаза голубые смотрят по купеческому, нахально. Ну‑ну, посмотрим, чего этому прощелыге надо? Весьма, весьма любопытно.
Рыжий держался гордо, даже, можно сказать, нагло.
– Раз ты – именитый боярин, тогда я к тебе на службу наймусь, – подбоченясь, сообщил он и оглянулся на расхохотавшихся воинов. – Чего ржете‑то, лошади?
Пронька аж возмутился от такого непочтения:
– Боярин‑батюшка, дай‑ка мы его проучим.
– Ага, проучил один такой, – ощерился рыжий. – Промежду прочим, я ведь не просто так за вами шпынялся, едва сапоги не разбив.
Раничев кивнул:
– Знамо, не просто так. А зачем? Мне слуги не нужны.
– Слуги‑то не нужны, а вот помощники, немецкой речью, почти как родною, владеющие, я чаю, надобны. Иначе б Димитрий Федорович Хвостин, дворянин думный, людишек своих по корчмам с заданием не послал бы.
– С каким еще заданием? – Иван не скрыл удивления. – Так, выходит, ты и Хвостина знаешь?
– Не самого, людишек его. А задание простое: ведающих немецкую речь наскоро сыскивать. Один именитый боярин, мол, с новгородскими купцами стакнулся – через них с ливонскими немцами торговать затеял.
Раничев погасил улыбку: хитер Хвостин, хитер, ишь, вон, как обставился.
– Деньгу хорошую обещали, – между тем продолжал рыжий, лицо его, большеглазое, с правильными чертами, можно было бы даже назвать приятным, если б не рожи, которые постоянно корчил его обладатель. И сложно было бы сразу сказать, в чем здесь причина – то ли в легком психическом недуге, то ли в общей испорченности нрава?
– Деньгу? Вот как? – заинтересовался Иван. – И сколько же?
– Двадцать московских денег сейчас – и полтину по возвращении! – охотно пояснил парень. – Нехило!
– Да уж. – Раничев ухмыльнулся. – Уж точно, нехило. А кто платит‑то?
– Думный дворянин Хвостин!
– Ну слава те, Господи, а я‑то уж думал…
– И сказывал, боярин тоже обидеть не должен.
– Если службу будешь нести справно! – Иван улыбался, а в глазах вспыхнул холод.
– Службу?! А как же! – истово перекрестился рыжий. – Если в цене сошлись – как же можно службишку не исполнить?
– Видели мы, как ты исполняешь, – хохотнул Лукьян. – Лихо на торжище бегал!
– А! – Парень, казалось, ничуть не удивился и не испугался – впрочем, подобных нахалов, скорее всего, вряд ли чем можно было бы удивить и уж, тем более, испугать. – Здорово вышло, да? С Акакием, купчиной толстобрюхим, мы от Ельца до Переяславля за четыре деньги сговаривались да его харчи. А заплатил, гад, одну еле‑еле, да и харчи всю дорогу такие были, что ноги протянешь! Вот я и выпотрошил его казну немножко. – Рыжий мечтательно улыбнулся. – Четыре деньги себе взял, часть – нищим, а оставшиеся – в корчму снес, вечером наказал пир для наших устроить – им ведь Акакий тоже недоплачивает.
– Для ваших – это для кого? – дотошно уточнил Лукьян, а Раничев лишь усмехнулся – он‑то уж давно догадался, для каких «наших». И в своих предположениях не ошибся.
– Да для приказчиков, для кого ж еще‑то? – Рыжий почесал нос. – Нешто думаете, если б я взаправду чего украл, так не догнали бы? Этакие‑то здоровенные парни!
– Молодец! – уважительно молвил Иван и прищурился. – Только так ли все было?
– Вот те крест! Так берешь на службишку?
– А звать‑то тебя как?
– Осипом. Осип Рваное Ухо кличут, эвон. – Парень откинул с левого уха рыжую прядь. – Вишь, серьга когда‑то была, выдрали.
Присмотревшись, Раничев увидел рваный бордовый шрам. Хорошо кто‑то постарался – едва пол‑уха не оторвал!
– И кто ж это так постарался?
Осип шмыгнул носом, вздохнул:
– Нашелся один гад. Теперь вот в правом ухе серьги ношу, левое‑то боюсь трогать.
Иван оглянулся и, подозвав Глеба, негромко приказал:
– Проверь.
Кивнув, писец подошел к рыжему и быстро заговорил по‑немецки. Осип, похоже, понимал, кивал, отвечал, сначала – односложно, междометиями, затем все подробнее.
– Ну как? – прервал беседу боярин.
– Говорит что…
– Что – меня не интересует. Главное – как?
– Хорошо. Быстро, понятно и чисто.
– Ну и славно. Вот что, Осип Рваное Ухо, хотел на службу? Считай, что принят! Смотри, служи честно, лжи и предательства не потерплю. Заплачу – по службе смотря. Деликатесами кормить не обещаю, но с голоду не умрешь.
Осип солидно кивнул, даже рожу состроил серьезную:
– Служить обещаюсь честно.
Иван обернулся:
– Проша. Посади его к себе на коня, чай, не тяжелый.
Пронька кивнул:
– Или сюда, рыжий.
Так и поехали дальше. Впереди – двое воинов на быстрых конях – разведка, далее – Иван на белом коне, Лукьян – на кауром, затем уж и остальные: Михряй с писцом Глебом, да Пронька с Осипом Рваное Ухо, да еще четверо молодых воев.
Заночевали на том же постоялом дворе, что и в прошлый раз. Иван усмехнулся – подумалось вдруг, а не Осип ли тогда кольца пытался снять? Спросить, что ли? И спросил. Спустился во двор и спросил. Только не Осипа – тот, видно, спал уже – Глеба, писца. Спросил – о чем тот с Осипом по‑немецки болтал? Писец улыбнулся, посмотрел на звезды. Оказывается, он спрашивал рыжего – где тот научился немецкой речи? А Осип отвечал, мол, раньше жил во Пскове, у посадника Лариона в людях. Там и навострился – немцы близехонько, не так часто с ними воюют, как торгуют да всякие дела ведут. Оттудова и сбежал.
– Значит, беглый? – ничуть не удивился Раничев. – Что ж, оно и к лучшему – мы для него, наверное, единственная надежда на лучшую долю. Покровительство – не мое, рязанского князя – многого стоит! Если, конечно, в Рязанском княжестве жити.
– О! – усмехнулся вдруг Глеб. – Вот точно так же этот Осип мне и ответил, только по‑немецки. Когда я его спросил – зачем ему все?
– С ним‑то как раз понятно. – Иван пристально посмотрел юноше в глаза. – А вот зачем все это тебе?
Глеб вдруг улыбнулся мечтательно, даже глаза прикрыл.
– Мир охота поглядеть, боярин. Литву, Новгород, немецкие земли – что удастся. А уж потом – в послушники.
– Да. – Раничев почесал бородку. – Тоже причина вполне уважительная. А я грешным делом думал – Авраамий без твоего согласия распорядился.
– Авраамий? Что ты, господине, как можно? Авраамий‑дьяк – человек честный и благостный, – с чрезвычайной убежденностью отозвался писец. – Никогда ближнему своему худа не сделает, хоть бы и самому от этого хорошо было.
– Верю, верю. – Иван похлопал юношу по плечу. – Иди‑ка, Глеб, спать, поздно уже. Завтра путь ранний.
– Зер гут, – тихо отзвался писец.
Зер гут…
Отправив парня, Раничев долго стоял во дворе, глядел на звездное небо, думал. Радостно было на душе, радостно и одновременно тревожно. Ясно – почему. И еще одна мысль вертелась в голове, не давая покоя. Не осознавалась еще, ходила в мозгу, словно никак не хотевшая заглотить крючок рыба. Иван мучительно пытался ее выловить, потом плюнул да отправился в горницу спать. Лишь укрывшись медвежьею шкурой, в промежутке меж бодрствованием и сном мысль наконец осозналась, проявила себя. И ведь вполне дельная оказалась, черт побери!
Зер гут! – ведь именно эти слова произнес Савватий, приказчик из лавки Захара Раскудряка. Значит, и он знает немецкий, ну да, говорил же, кажется. Значит, и Савватий, Савва, тоже нужный для будущей экспедиции человек, да еще какой человек – и немецкий знает, и – в отличие от Глеба с Осипом – свой. Вполне доверять можно. Поговорить с Захаром – отпустит. Лишь бы и сам захотел, нехорошо получится супротив воли. Ишь ты – зер гут! Лишь бы захотел…

Глава 6
Май 1410 г. Великое Рязанское Княжество. Сборы

Не на смерть я иду,
Не хоронишь меня.
На полгода всего
Мы расстаться должны…
Алексей Кольцов
«Последний поцелуй».

…лишь бы!

Савва захотел; правда, пришлось для начала поуговаривать. Его самого, не Захара Раскудряка, уж тот‑то просто бы приказал, как и сам Раничев вполне мог поступить – эко дело, у собственных бобылей‑оброчников спрашивать, сказал – поедешь! – и все тут. Нет, поступать так не хотел Иван, и не по доброте вовсе, а по расчету: одно дело, когда человек сам по себе старается, из собственных, так сказать, интересов, и совсем другое – когда из‑под палки, тут глаз да глаз нужен. Вот и с приказчиком так – не очень‑то сильный энтузиазм вызвало у него неожиданное боярское предложение, что и понятно: в лавке‑то торговать, может, и не так выгодно, зато куда как безопаснее.
Не добившись нужного результата сразу, хитрый Раничев зашел исподволь. В общем‑то, он и не сомневался в успехе: ну‑ка, сравнить в споре умудренного жизнью мужика с высшим гуманитарным образованием и пятнадцатилетнего подростка, окромя рядка и каких‑то там средневековых ливонских городов, ничего больше не видавшего. Хотя, конечно, да – в эти времена взрослели рано, и какой‑нибудь пятнадцатилетний отрок из начала пятнадцатого века – эко, какой каламбур сложился, не хотел, ну да ладно – по своим морально‑деловым качествам ничем иному двадцатипятилетнему парню из начала двадцать первого века не уступит. Взрослость, она ведь не в пьянстве и не в траханье, и не в том, чтоб по ночным дикотекам‑клубам шастать, как многие подростки в глупости своей искренне полагают, не в том даже, чтобы деньги самим зарабатывать, с этим проблем нет, а в том, как их, эти деньги потратить, как жизнь свою распланировать. А распланировал – отвечай, никто за тебя отвечать не будет, ни папа с мамой, ни бабушка с дедушкой. Сам! Если же наоборот – никакой ты не взрослый. По такому принципу, если порассуждать, и иных заматерелых мужиков взрослыми уж никак не воспримешь: получку жене отдали – и голова не болит, пускай родная супружница с деньгами что хочет, то и делает: жратву да шмотки покупает, откладывает, коммунальные платежи платит. В общем, вся ответственность – на хрупких женских плечах. А зачем самому платить‑отвечать – это ж скучно! Куда как интересней и веселей в игрушечки поиграться – в рыбалочку там, в машинки. Уйти на все выходные в гараж – и черт с ними со всеми. Любо! А денег не хватит, кто виноват? Жена – она растратила. А сами‑то что? Еще и куражатся – я, мол, в семье добытчик. Так добыть‑то – не самое главное дело, ты добытое с умом потратить сумей! Слабо? Тогда какой же ты мужик? Так, мальчик сорокалетний, ни за что в жизни не отвечающий. Да, это очень удобно, когда поменьше ответственности, комфортно и голова не болит, как вот и в пятнадцатом веке у холопов, за которых хозяин – дворянин да боярин – думает. Тоже ведь вполне комфортно, и так привыкают, заразы, что попробуй из из холопства выгони! Да что говорить, многие небогатые землевладельцы – дворяне да дети боярские с охотой в боевые холопы верстаются: в поход с хозяином походить, сабелькой помахать – а о том, на что жить, пусть хозяин думает! Вот хозяин‑то среди своих холопов – единственный взрослый… как и супруга во многих – слишком многих – семьях.
Савватий к холопам не относился, однако все же был феодально зависим, поскольку, как и его хозяин, Захар Раскудряк, проживал в раничевской вотчине. Но торговый приказчик – это не холоп, купец за всем не уследит – тут и самому думать приходится: что, кому да за сколько продать. Да еще б и заманить в лавку. Хорошо тому, у кого просто рядок – прилавок – весь товар издалека виден. А в лавку‑то ты еще покупателя зазови попробуй!
Вот и стояли приказчики с раннего утра, кричали, связки юные надрывая:
– А вот сукно доброе, немецкое, а вот аксамит, парча, байберек узорчатый, налетай, пока не скупили!
– Замки, замки – запоры от любого вора, не хуже нюренбергских, с ключами, из самолучшего железа искованные!
– Сабли востры, копья втульчатые, мечи харалужные!
Ну в последнем случае, конечно, кричали меньше – больше на заказ работали.
Иван, прежде чем говорить с Савватием, все про него у Захара за разговором вызнал. Посидели на Ирину‑Рассадницу, песен попели, пива‑браги выпили – Иван все с интересом на Агафью, Захарову старшую дочку, посматривал – та кувшины да закуски с поклонами гостю дорогому носила. Ничего девица – красива, строга, серьезна – хорошая из ней жена дл Проньки получится. Вот только отдаст ли Захар дочь за военного слугу? А это уж пускай сам Прошка решает, как свой статус повысить, сам пусть и с тестем будущим сговаривается, родителей‑то нет, больше некому, разве что вот, Ивану Петровичу, боярину‑батюшке. Ну наверное, к осени, к свадьбам, ближе и обратится парень. Пока же у Ивана о другом голова болела. Выпив, как бы меж делом, о Савве‑приказчике завел разговор, дескать, разумен ли, изворотлив, храбр? Да как с Захаром себя ведет, с покупателями, с девками, да можно ли ему важное дело доверить – все Раничева интересовало, не просто так шел на беседу, готовился.
– Савва‑то? – Захар почесал рыжеватую бороду. – Врать не буду, недавно он у меня – да ты знаешь. И двух лет не прошло.
Иван улыбнулся:
– И за такое время можно было присмотреться.
– Можно… – исподволь глянул на гостя Захар. Чувствовал – не зря тот спрашивает, ой, не зря!
В общем, выяснилось, что Савва вполне умен и торговые дела ведет, как надо. На рядке появился позапрошлой осенью, прямо к Захару и подошел, попросился в люди.
– Да сам припомни, к тебе ведь тогда с парнем и приходили… А, не к тебе, к боярыне твоей, ты в отъезде был. Так боярыня Евдокия, прежде чем рядную запись писать, с дотошностию великой расспрашивала, видать, не очень‑то ей и нужен был в вотчине беглый. Но, в общем, сладили.
– А ты‑то с чего решил залетного взять?
– Так как же! – Захар усмехнулся. – У меня ж, сам знаешь, все девки, дочери – их ни в лавку, ни к рядку не поставишь. Помощник нужен! А тут как раз этот… Возьми, говорит, торговать, дяденька, я, мол, много чего умею. И ведь не обманул – и счет знает, и цены, и как деньги московские в гроши немецкие перевести. И у меня торгует, и, что случись, Хевронию в лавке помогает.
– Понятно, – кивнул Иван. – Ценный кадр оказался.
– Да ведь еще вышло так, что вроде как я его от обители Ферапонтовой сманил.
– Да ну? – Раничев удивился. – И как же так получилось?
– Парень‑то в послушники шел, а рядок случайно увидел. Дай, подумал, зайду – постриг‑то принять никогда не поздно.
– Рассудительный малый… Выходит, шел в монахи, а вышел в торговцы?
– Выходит, так.
– А где он живет? На твоем подворье?
– Где ж еще‑то? Скромен, но за себя постоять может, на дочку мою заглядывается, не на старшую, та уж серьезна больно, на среднюю, Аглаюшку. Да ты, боярин, чего плохого не подумай! Так просто, сбегают иногда на посиделки или на луг, на реку. Аглая‑то у меня тоже не дура – работящая, умная.
– Да у тебя все дочки такие, Захар! Наливай‑ка, за них и выпьем.
Выпили – вкусна, забориста бражица, на ржаных сухарях, на медку, на чернике сушеной настоянная.
– Так, выходит, глянется тебе приказчик?
– Хороший парень.
– Слушай, Захар, а ты, часом, не зятя себе выращиваешь?
Раскудряк расхохотался:
– Об том еще говорить рано. Год‑другой – пускай поработает, себя покажет, а уж там поглядим… если других женихов не будет.
– Вообще ж, конечно, лучше б тебе самостоятельного жениха найти, – улыбнулся Иван. – Или этого поскорей в деле проверить.
– Ага. – Захар покусал ус. – Вон ты куда, боярин‑батюшка, клонишь! Чего удумал – не спрашиваю, захочешь – и сам расскажешь.
– Верно, дело одно замыслил, для княжества важное, – негромко ответил Раничев. – Оттого прибыток великий всем нам может статься. А можно и голову сложить.
– А у тебя, не гневись, господине, все дела такие!
Иван притворно вздохнул:
– Так не у одного меня.
– Ехать куда придется?
– Далече, в немецкие земли.
– Вон что! Понимаю, зачем Савватий понадобился – немецкую речь ведает, то так.
– Отпустишь?
– Савватий ж оброчник твой!
– Понимаешь, не хочу приказывать.
Захар молча кивнул:
– Так позвать парня‑то?
– Нет. Лучше завтра в лавку зайду.

Домой Раничев вернулся поздно. Бросив поводья слугам, спешился, окинул хозяйским глазом освещаемый яркой луною двор – везде чистота, порядок. Амбар с утра чинили да на бане меняли венцы – ни одной щепочки не валялось, все подметено, чисто. Иван улыбнулся: супружница за хозяйством следила! И все же – свой глаз, есть свой глаз. Как и пристало именитому вотчиннику, Раничев неспешно прошелся по пустому двору, заглянул и на заднедворье: увидав навозную кучу, поморщился – почему раньше, до сева, на поле не вывезли? Не успели или забыли? Неладно.
Покачав головой, Иван направился обратно к хоромам. Поднявшись на крыльцо, осторожно толкнул дверь… и услыхал музыку. Тихую, льющуюся откуда‑то издалека. Ага – сверху, из светлицы.
Иван улыбнулся, стараясь не топать сапогами, поднялся по лестнице, застыл на пороге: интересная открылась картина. На небольшом, придвинутом к окну светлицы столе стоял обтянутый бордовым бархатом патефон производства завода имени Молотова. Напротив, на короткой скамеечке, спиной к двери, подперев голову рукою, сидела Евдокся. Поскрипывая, крутилась пластинка – оркестр Глена Миллера играл «Серенаду лунного света». В тему!
Блестящие темно‑русые волосы струились по телогрее, закрывая почти всю спину. Боярыня – несмотря на негласный запрет церкви – волосы подстригала, ведала – длинная коса девичья краса не очень‑то супругу нравится, тот предпочитал прически посовременнее, и Евдокся хорошо знала – какие.
– Люба моя. – Подойдя на цыпочках, Иван обнял супругу за плечи. – Чего не спишь‑то?
– Тебя жду. – Боярыня шмыгнула носом. – Песни вот, слушаю.
– А что такая грустная?
– Да так…
Раничев сел рядом, погладил жену по плечу.
– Знаешь, в том, твоем мире, мы частенько вместе в гости хаживали. Песни веселые пели, плясали – до того славно! Да и раньше бывало, с подружками… А сейчас, здесь? Сижу вот, как сыч, одна.
– Одна, говоришь? – Иван неожиданно улыбнулся. – А знаешь что? Завтра ведь праздник в Обидове.
– Да знаю, день праведника Иова Многострадального. Молиться все будут, в колокола бить.
– Да нет, – качнул головой Раничев. – Я не про этот праздник. Староста Никодим Рыба сыну своему, Михряю, помог избу срубить, женится Михряй по осени.
– Быстро срубили.
– Так сруб‑то давно уж был. Крыши вот навели, полы настелили. Добрая вышла изба, высокая, на подклети.
Евдокся посмотрела на мужа:
– И на ком же Михряй женится? Кого ему сосватали‑то?
– Не знаю точно. Кого‑то из Гумнова. Говорят, хорошая девка.
– Из Гумнова?! Так гумновские испокон веков с обидовскими дралися!
– Вот то‑то и оно… Всех бы их переженить, чтоб не дрались, – Иван немного помолчал и с хитрецой взглянул на супругу. – Так пойдем завтра на новоселье? Никодим с поклонами звал, рад будет.
– А люди что скажут? Мужняя жена по чужим избам шастает? Грех это.
Раничев вдруг разозлился:
– Да кто это тебе сказал, что грех? Чернецы‑расстриги пьяницы? Дьячок – импотент плешивый? Пойдем, и все тут. Я сказал!
– Да пойдем, пойдем, разве ж я против? Пластинку‑то переверни, заело.
– Это качество иголок заело. Придется сызнова Мефодию‑кузнецу заказывать.
Чмокнув жену в щеку, Иван перевернул диск и завел пружину. Легкая грусть на миг промелькнула в глазах именитого боярина, вспомнилась вдруг ранняя юность, как экономили деньги на магнитофонные пленки, переписывали друг у друга «Led Zeppelin», «Deep Purple», «Kiss»; «AC/DC» с «Iron Maiden». В магазинах‑то ничего подобного не было, Раничев такие пласты только в Ленинграде‑городе в «Мелодии» на Невском у фарцов видел, по сорок рублей – самое малое. Эх, жаль здесь таких нет! Не захватил, не догадался, да и, честно сказать, не до того было. Патефон вот из сорок девятого прихватить сподобился – и то славно. До сих пор ведь работает, пружину только меняли пару раз кузнецы да иголки.
– Красивый какой вальс. – Иван улыбнулся.
– Что‑то устал сегодня, милый, – удивленно приподняла брови боярыня. – Какой же у Глена Миллера вальс? Слоу‑фокс – это фокстрот – только медленный.
– Продвинутая ты у меня. – Раничев прижал супругу к себе. – А ну‑ка, давай, потанцуем!
Евдокся с улыбкой сбросила телогрею, оставшись в нежно‑голубом сарафане, застегнутом сверху донизу маленькими серебряными пуговичками. Иван обнял жену за талию, закружил… Слов нет, хорошо танцевала боярыня – не зря учил когда‑то. Вот только пуговички на сарафане, заразы, расстегивались медленно, больно уж мелкие. Но ничего, справился, расстегнул, распустил и ворот рубахи, оголив атласные женские плечи, грудь, которую тут же принялся целовать, словно безумный.
– Пусти, пусти… – тяжело дыша, притворно отбивалась боярыня. – Тут ведь, чай, не жарко…
В светлице и не могло быть жарко, это комнатка летняя, верхняя, с большими, как и в сенях, окнами, естественно, неотапливаемая.
– Ничего, – торопливо скидывая кафтан и рубаху, шептал Раничев. – Сейчас дадим жару!
Скамейка оказалось коротенькой, жесткой, пришлось супружницу развернуть, нагнуть к столу…
В общем, дали жару!
Пришли в себя, сами и рассмеялись, особенно Евдокся расхахатывалась:
– Ну ты у меня, батюшка, ненасытный.
– Так это ж хорошо, люба!
– А кто ж говорит, что плохо?
Боярыня снова залилась хохотом, хоть вроде и не с чего было, но бывает, попадет в рот смешинка, потом не отцепишься – по этой причине – общей смешливости – Раничеву в детстве не доверяли стихи про Владимира Ильича Ленина читать, боялись, что испохабит, и не зря, между прочим, боялись, бывали случаи.
– У‑у‑у! – Евдокся взъерошила мужу шевелюру. – Ненасытец, чистый султан турецкий!
– Султан? Сулейман, что ли? Да куда ему до меня! – Раничев хохотнул и, пропев:

Если б я был султан,
Я б имел трех жен,
И тройной красотой
Был бы окружен! –

снова пристал к супруге.
Наконец, умиротворенные, оба уселись на скамью, одевались.
– Брр! – Иван передернул плечами. – Холодина. И чего ты в светелку забралась? Рановато еще здесь сидеть.
– Днем‑то хорошо, жарко даже… А к ночи… Тебе не было, думаю, дай послушаю музыку. Отсюда ведь в горницах плохо слышно, детей не разбудишь.
– Это верно. – Поцеловав жену, Раничев, вспомнив, поинтересовался приказчиком Саввой: – Раскудряк сказывал – к тебе его приводил.
Евдокся задумчиво кивнула:
– Приводил, было дело. Давненько… Кажется… Да, осенью позапрошлой. Я и взяла – отрок умен показался. А что беглый… Так не из наших земель, с севера.
– Поверила?
– Нет, говорит он не по‑нашему. Наши‑то люди слова произносят не торопясь, распевно, все больше на «а» напирает, а этот, наоборот, тараторит, «окает».
– Сейчас уже не «окает».
– Навострился… Ты, никак, с собой его хочешь взять? – Умная боярыня враз просекла все вопросы мужа. – Что, больше некого?
– Немецкой речи знатоков здесь немного.
– Ах да, он же по‑немецки болтать умеет. Так ты ж говорил, Хвостин тебе двоих толмачей сподобил?
– Сподобил, – согласился Иван. – Только, считай, не сам Хвостин. Одного – Авраамий, дьяк, второго я сам надыбал.
– Авраам, – с улыбкой повторила Евдокся. – Как он там?
– В старших дьяках. Поклон передавал.
– Не женился еще?
– Такой разве женится! Все книжицы одни на уме, учености да премудрости всякие. Это мы академиев не кончали… гм… не считая института имени Герцена. Как тебе приказчик‑то показался?
– Да никак. Юн был больно.
– Поня‑а‑атно… Так что не скажешь, стоит ли его брать?
– Не скажу… Тебе куда третий толмач‑то?
Раничев вздохнул:
– Ох, люба! Не толмачи мне нужны – люди верные, на которых бы положиться смог. Савву‑то я хоть немного знаю, остальных же… – Иван махнул рукой.
Еще немного поболтали, попили квасу да спустились в опочивальню. Спать? Ну не сразу…

Поутру Иван и поехал на рядок, в лавку. Зашел, посмотрел для виду товар – ткани – да принялся за приказчика. Мол, как тот смотрит, чтоб в иные земли странствовать пуститься, не за так – честь себе снискать, богатство да славу. Савва слушал почтительно, глазами моргал, кланялся, но, видно было, что не хочется ему никуда. И здесь хорошо: тепло, светло и мухи не кусают. Да еще и девчонка, Аглая, рядом. Чем не жизнь?
Ладно… Раничев пожал плечами. Не вышло мытьем, придется катаньем – боярским велением! Только не сегодня, завтра. Сегодня неудобно как‑то, вроде только что с парнем по душам говорили, и вот… Ладно.
– Ой, какие люди у нас! Сам господине боярин. – В лавку зашел хозяин, Захар Раскудряк, шапку сняв, поклонился.
– К Никодиму сегодня идешь? – повернулся Раничев. – На Михряево новоселье.
– Иду, конечно. – Захар кивнул. – Ты‑то сам, господине, окажешь честь?
– Приду. – Иван улыбнулся. – И не один, с боярынею своею.
Сказать, что Захар Раскудряк после таких слов выпал в осадок, значит, ничего не сказать. Знал, конечно, Захар, что боярин у них чудной, да и все знали. Но не настолько же, чтоб супругу по чужим избам водить! Мужики – оно понятно, но бабы?!
– Хочешь, и ты свою супружницу приводи, – ухмыльнулся Раничев. – Чего ей в праздник‑то дома сидеть? Чай, успеет еще, насидится.
– Не знаю. – Раскудряк покачал головой. – Навряд ли она и пойдет. Чего ей среди мужиков‑то делать?
– А мы их за один стол и не посадим, – махнул рукой Иван. – Пусть своим углом гулеванят.
– Ну если так…
И все равно в глазах Захара таилось сомнение: жену с собой брать – больно уж радикально.
– Пойди‑ка. – Лавочник подозвал Савву. – Отмеряй сукна аршин сколь надо да неси на усадьбу – девкам на сарафаны. Инда лето – новые пошить надобно.
Простившись, Раничев вышел на улицу. Вскочил в седло, посмотрел в синее весеннее небо, оглянувшись, подмигнул свите – в этот раз малым числом взял, всего‑то троих, меньше нельзя, не поймут – боярин ведь. Иван посидел немного, подумал. Да махнул рукой – поехали. Тронулись в обратный путь неспешно. Проезжая мимо вспаханных нив, Раничев улыбался, глядя, как кланяются, здороваясь, крестьяне. Уже посеяли рожь да пшеницу, теперь, на яблоневое цветение, сеяли просо. Пора было садить и ячмень – можжевельник уже цвел по лесам, облетал светло‑зеленоватой пылью. Что и говорить, весна в этом году выдалась ранняя.
– Бог в помощь, работнички! – приветствовал сеятелей Иван.
Те, на миг бросив работу, кланялись:
– Здрав будь, боярин‑батюшка!
Еще б не кланяться, если б не Иван, так не пахали б, не сеяли – давно бы всех пограбили, поубивали, в татарский полон увели. Одна у них защита – Иване Петрович. Куда без него? Впрочем, как и ему без крестьян.
Трое девиц встретились на пути, с ведрами спускались к речке. Завидев боярина, остановились, поставили ведра, поклонились до самой землицы:
– Да хранит тя Господь, господине!
Раничев улыбнулся:
– И вас, и вас, дщери. Чьих будете‑то?
– Захария Раскудряка дочки.
– Ого! И как же это я вас сразу‑то не узнал? Не иначе, богатыми будете!
– Слова б твои, да Богу в уши, боярин‑батюшка.
Еще раз поклонившись, девчонки пошли дальше. Славные такие – все трое темноглазые, со светлыми – в мать – волосами, заплетенными в длинные косы, перевитые атласными алыми лентами. На головах – перевязи вышитые, в ушах – серьги серебряные, поверх льняных рубах – сарафаны синие, простые, не с пуговицами, с завязками… Красивые девки. Крайняя, высокая, – старшая, Агафья, уж по осени, верно, отец замуж выдавать будет. Наверное, за Проньку, если тот родителям девы поглянется. С другого краю сестрица совсем молоденькая, младшая – мордашка румяная, лет двенадцать на вид, совсем дите. А вот посередине сестрица средняя, Аглая, приказчикова зазнобушка…
Иван обернулся в седле: оба‑на! Вон и приказчик с сукном под мышкой. Остановился, видать, завел беседу. Ага… Ну‑ка, ну‑ка… Сестры – старшая и младшая – дальше, к реке пошли, а средняя. Аглая, осталася! Вот оно как! Интересно…
– Напротив рощицы подождете меня, – приказал свите Иван. – Скачите.
Всадники унеслись, подняв пыль, а Раничев, спешившись, быстро завел коня в кусты, привязал, погладил по шее – жди, мол – да за кусточками‑то и подобрался к влюбленным, если, конечно, можно было их так называть. Спрятался в малиннике, затаился. Сюда, на усыпанный желтыми цветками луг, и подались оба – Аглая и Савва. Уселись рядком на траву, как раз за малинником, вытянули ноги…
– Ну? – Девушка начала беседу первой. – Чего звал?
– Сказать… – Савва опустил голову и, вдруг резко вскинув, вскричал: – Скажи, Аглаюшка, люб я тебе?
Девушка ничего не ответила, но, видать, улыбнулась – поскольку лицо парня тоже озарилось улыбкой – это‑то Иван хорошо видел.
– Люб, вижу… И ты мне люба… Скажи, отдаст ли за меня тятенька твой?
О! Раничев одобрительно кивнул – сразу быка за рога! Вот это по‑нашему, по‑бразильски! Молодец юноша, не теряется. Интересно, что ему ответят?
А ответила девчонка уклончиво:
– Тятенька тебя хвалит… Жарко как! Словно лето.
– Хочешь, подую на тебя?
– Подуй…
Раздув щеки, Савва принялся что есть мочи дуть на Аглаю – та смеялась:
– Щекотно!
– А ты закрой‑ка глаза.
Опа! Едва девушка послушно смежила веки, как юный приказчик, оглянувшись, быстро поцеловал ее в губы. Аглая дернулась было… но так, для вида, а вот, когда рука Саввы полезла под сарафан, парень тут же огреб шлепок. Не очень сильный, но вполне понятный, видать, блюла себя девка. Поднялась, оправила одежку:
– Пора мне, Савушка. Сестры, небось, ждут.
Савва тоже вскочил, схватил девчонку за талию:
– Вечерочком сегодня встретимся?
– Знамо дело, на дворе‑то.
– Да я не про двор, – вздохнул юноша. – Давай – за околицей, у старого дуба, а?
– У старого дуба? Давай, что с тобой делать…
Простились. Приказчик, с кипой сукна под мышкою, быстро зашагал в Чернохватово, а Аглая, подхватив ведра, отправилась к реке. По пути ее и догнал Раничев:
– Савватий‑приказчик тут не пробегал ли?
– Пробегал. – Девчонка поставила ведра. – К нам на усадьбу сукно понес. А… А зачем он тебе нужен, боярин‑батюшка?
– Так… Ты, дева, как думаешь, достоин Савватий хорошую деньгу заимети?
– Деньгу? – Аглая явно обрадовалась. – Конечно, достоин! Он, Савватий‑то, ведь не дурак… Ой. А чего ему делать‑то придется?
– В дальнюю сторонушку съездить, – прямо ответил Иван. – Не одному, с отрядцем, толмачом – он ведь немецкую речь ведает.
– Это верно, ведает. А не опасно ли ехать?
– Да не очень. Зато покровительство мое обретет да к тому ж – заработает. – Раничев улыбнулся. – Правда, не очень‑то он пока хочет куда‑то там ехать, видать, зазнобушка держит. Того ведь не понимает парень – разве ж какой отец дщерь свою за голь‑шмоль отдаст? Ну да ладно, задержал тебя. Прощевай, дева!
Аглая закусила губу и, на прощание поклонившись боярину, молча взяла ведра. Иван, посмотрев ей вслед, ухмыльнулся: ага, задумалась! А чего тут думать – коль любят друг друга, нет у них с Саввой другого выхода. Девчонка умна, вечером живо настропалит своего парня.
Раничев не ошибся. Юный приказчик появился на просторном дворе его усадьбы буквально на следующий же день с утра. Правда, сам‑то Иван рано на улице не показывался – отдыхая после вчерашнего веселья. Таки ходили ведь в гости к Никодиму Рыбе!
Иван, как и обещал, заявился не один – с супругою. Приехали чинно – в возке, обитом зеленым бархатом, запряженном тройкой вороных лошадей с красными лентами, вплетенными в гривы. На облучке сидел кучер – один из дворовых парней, позади возка, поднимая дорожную пыль, скакала свита. Ехали, правда недолго, меньше чем с полверсты – однако ехали, блюли боярскую честь – хоть и близко, да нельзя именитому вотчиннику в гости пешком ходить, на то он и боярин, а не какой‑нибудь шпынь. Хорошо ехали, весело – у новой избы Михряя остановились. Иван вышел из возка первый, помог выбраться боярыне. Обидовский староста Никодим Рыба, плотный, осанистый, темнобородый, и сын его Михряй, принаряженные, встретили боярскую чету глубоким поклоном, как, впрочем, и все собравшиеся гости, в числе которых был и Захар Раскудряк, и цыганистого вида тиун Хевроний Охлупень. Какой‑то малец лет шести‑семи, расталкивая других, пролез пол ногами взрослых, заканючил:
– Дайте, дайте на болярина‑батюшку посмотрети! Ну хоть одним глазком глянуть.
– Нешто не видел? – Кто‑то из ребят постарше ловко отвесил мальцу леща. – Ладно, смотри, тюря!
– Господи! – Мальчуган засиял и восхищенно перекрестился. – Красота‑то какая! Оба – ровно солнышки – светятся.
И в самом деле, Иван и Евдокся оделись, как и подобает сиятельной боярской чете. На Раничеве красовался байберековый кафтан – желтый, с шитыми серебряными узорами, поверх кафтана – опашень темно‑голубого бархата с маленькими золотыми пуговицами, украшенный тоненькой плющеной проволочкой – битью. Поверх опашня была небрежно накинута темно‑красная однорядка с завязками из желтого шнура. Наряд довершали зеленые сафьяновые сапоги и алый шелковый пояс.
Боярыня, естественно, выглядела ничуть не хуже мужа: поверх алого, до самых пят, саяна, меховой торлоп, украшенный бисером и золоченым шитьем, на голове – небольшая стеганая шапочка – шлык, волосы же убраны под убрус – широкий цветной платок‑покрывало. Не очень‑то хотела Евдокся надевать и торлоп и убрус – жарко, а все же пришлось, традиции есть традиции. Негоже непокрытой головою да приталенным саяном народ шокировать, тем более не простая дева – боярыня!
Выйдя из возка, Евдокся улыбнулась и, ответив на поклоны, порыскала глазами в толпе.
– Здрав будь, батюшка боярин, и ты, боярыня‑матушка! – Подойдя ближе, еще раз поклонились хозяева новой избы – староста Никодим и сын его, Михряй, здоровенный – в отца – детина, один из лучших Ивановых воинов. Смущенно улыбаясь, стоявшая рядом с ним васильковоглазая красавица дева в синем нарядном сарафане и жемчужной кике с поклоном протянула дорогим гостям хлеб‑соль. Иван отломил от каравая кусочек, пожевал, усмехнулся:
– Ну так и будем на пороге стоять, кланяться? Давай, Михряй, хозяин младой, веди, показывай свои хоромы!
Здоровяк покраснел, засмущался, а отец его, Никодим, давно уже не скрывал радость – не каждого так вот боярин жалует!
– Прошу, прошу, проходите! Эвон, сени – мы там столы накрыли, ну а для женщин – в горнице. – Староста светился, как молодой месяц. – Супружница моя там хозяйничает да жены иные – Захара Раскудряка, Хеврония…
– Вот это правильно! – одобрил Раничев. – Нечего женам по домам сидеть, прятаться. Чай, тоже люди – пообщаться да повеселиться охота.
– Для веселья и скоморохи позваны!
– Скоморохи? Отлично! – Усаживаясь за стол, Иван потер руки. – Ну, Никодиме, наливай‑ка зелена вина!
– Уже налито, боярин‑батюшка! Эвон, в кубках да в братине.
– В братине? – Раничев с удивлением осмотрел изрядных размеров корец. – Это кто ж такую осилит?
– А тот, чья изба.
Иван расхохотался:
– Ну, Михряю‑то этого еще мало будет.
Сели, выпили, закусили. Не сказать, чтоб на столе особые изыски были – откуда они у простых крестьян, пусть даже и не далеко не бедных? – так, имелось кое‑чего покушать. Каши – просяная, да полбяная, да гречишная, кислым молоком заправленные; кисели – овсяный, пшеничный, ржаной: соленья капустные, огуречные, грибные – бочонок груздей, бочонок белых, бочонок рыжиков; щи капустные да крапивные с мясом, холодец‑студень, уха налимья, уха осетровая, уха‑белорыбица, калачи, блины с медом, пироги‑рыбники, пироги‑зайчатники, пироги‑утятники, дичь – зайцы, утки, тетерева‑рябчики – жареные, пареные, печеные… Все ли перечислил? Конечно, не Бог весть что, но закусить хватало. Да и выпить – две корчаги пива, корчага хмельного кваса, корчага бражицы, плюс ведро березовицы пьяной да с полведра – для дорогих гостей – заморского вина‑мальвазеи. Иван попробовал – да незаметно выплюнул – кисло! Так, правда и есть – сколько можно хранить‑то? Поди, еще по осени куплено.
Когда гости более‑менее напились‑наелись, Никодим Рыба поднялся с лавки:
– А ну‑ка, Михряй, покличь со двора скоморохов!
А тех‑то уж звать долго ненадобно было – только кликни!
Забренчали костяные бренчалки, засопели сопелки, засвистели свистульки, забили бубны, загромыхали погремушки, колотушки, трещотки! Опа! Ввалились!
Прошлись колесом – в красных рубахах – на лицах маски‑личины. Старший скоморох, тот самый, здоровый, с руками, что грабли: Онцифер Гусля, увидав Ивана, поклонился в пояс. Пока остальные кувыркались, играли, подошел сзади к боярину, маску сняв, шепнул на ухо:
– Знал бы, что ты, господине, здесь главным гостем будешь, ни за что бы платы не взял! Не ты бы – сгинули б мы все в узилище.
Раничев повернул голову, усмехнулся:
– Рад, Онцифер, что ты добро помнишь. Словом бы с тобой перекинуться… Не сейчас, к ночи ближе.
– Поговорим, – серьезно кивнул скоморох. – Дай только знать когда.
– А насчет денег, не переживай, Онцифер, – улыбнулся Иван. – Каждый труд должен быть оплачен – не нами сказано! Ну ступай, весели гостей.
И пошло‑поехало веселье, с плясками, песнями, прибаутками. Гости без устали хлопали в ладоши, подпевали, а кто – так, не выдержав, скинул кафтан да пошел выделывать такие коленца – куда там и скоморохам!
Даже Иван… Как увидал в руках у одного из скоморохов коробчатые гусли, так во рту пересохло вдруг. Вспомнились друзья‑музыканты: скоморохи Ефим Гудок, Селуян, Авдотий Клешня… соло‑гитарист Вадик, Венька‑клавишник, ударник Михаил Иваныч. Эх, игрывали когда‑то в школьном ансамбле, да и потом не разошлись насовсем, иногда собирались, давали гвоздя – сам Иван пел да дергал толстые струны баса. Эх…
– Гусельки дай, скомороше!
Скоморох – кажется, Кряжа – с поклоном протянул Раничеву инструмент и, вскочив на скамью, возопил громко:
– Эй, цыть всем! Боярин играть будет!
Раничев вышел из‑за стола, расправил плечи и, сев на почтительно подставленную кем‑то из скоморохов скамейку, положил на колени гусли и задумчиво тронул струны… Хороший пошел резонанс – не хуже какого‑нибудь «Корвета» или «Амфитона». Эх, что б еще спеть‑то? Что забацать? Какой‑нибудь рок‑н‑ролл, блюз, «Машину времени»? Или вот…

У беды глаза зеленые,
Не простят, не пощадят… –

негромко затянул Иван.
Народ вокруг притих, слушал, многие украдкой вытирали рукавами слезы – песня‑то грустная.

С головой иду склоненною,
Виноватый прячу взгляд…

Закончив последний куплет, Раничев завершающим аккордом ударил по струнам, да так, что две из них порвались, зазвенели… Точно так же, как когда‑то пятнадцать лет назад порвалось время.
Иван еще посидел, поговорил с Никодимом, потом зашел в горницу, выпил да поболтал с женщинами – впрочем, не он один оказался вдруг таким вежливым: двери меж сенями и горницами не закрывались, многие туда‑сюда шастали, многие… Ну да Бог с ними. Пригладив волосы, Раничев намахнул чарку березовицы и, мигнув Онциферу Гусле, вышел во двор.
На улице было прохладно, темно, одуряющее пахло черемухой и еще чем‑то таким же притягательно‑детским. Иван уселся на завалинку, кивнув идущему за ним скомороху:
– Садись, Онцифер. Разговор важным будет.
Гусля, молча кивнув, уселся.
Раничев не стал крутить, начиная издалека, а сразу, напрямик, спросил – не собираются ли скоморохи в Литву.
– Собираемся, – усмехнулся Онцифер. – В Литву или куда‑нибудь еще – покуда не думали, нам бы побыстрей отсюда убраться, а уж куда… – Скоморох внимательно посмотрел на Ивана. – А тебе, господине, надо, чтобы в Литву?
– Надо, – не стал отрицать Иван.
– А куда именно? В Киев, Чернигов, Путивль? Литва большая.
– Чуть южнее Жмуди.
Гусля понятливо кивнул:
– Значит, Минск, Вильно, Гродно. На Черную Русь?
– Пожалуй, что так… Орден оттуда близко?
– Немцы‑то? Да рукой подать. Правда, мы к ним не хаживали…
– Мне и моим людям главное побыстрее добраться до западных литовских границ. На Черную Русь, как ты говоришь. И – хочу тебя попросить, чтобы все было тайно. Велика ли ватага?
– От ватаги той одни слезки остались, – сумрачно покачал головой скоморох. – Покуда в узилище был – разбежались все. Полтора десятка человек и осталось, да ты их видел – все здесь.
– Ну и мы к вам пристанем. – Раничев хохотнул. – Сойдем за скоморохов?
– Ты – вполне сойдешь, господине, – со всей серьезностью заверил Онцифер. – Играешь хорошо, поешь – и того лучше. Только вот взгляд прячь, больно уж он у тебя гордый.
– Спрячу, – так же серьезно ответил Иван. – А ежели что, и личину можно надеть.
Скоморох кивнул:
– Можно. Самсон с Кряжей тебя в лицо запомнили, но они люди верные. Остальным про то, что ты боярин, не скажем. Так, скоморох местный прибился с малой ватажкою. Сколь у тебя людей‑то?
– Человек пять, а то и меньше возьму. Большим числом мое дело не сделать, скорее наоборот – погубить. За помощь свою получишь плату щедрую – и сейчас, и потом, после.
– Я ведь должник твой, боярин, – напомнил Онцифер. – Однако ты сам сказал: каждый труд должен быть оплачен.
– То не я, то, кажется, в Библии сказано.
– Ну не суть.
– Значит, сговорились?
– Заметано! Когда в путь?
– Послезавтра, на Иоанна Богослова и выйдем.
– Добро.

* * *

Назавтра собрать всех с раннего утречка у Раничева не получилось – просто не проснулся. Вышел на крыльцо, когда вовсю уже сверкало солнце. Усмотрев скромно сидевшего у поленницы приказчика Савву, ухмыльнулся – провела, значит, Аглая, требуемую работу. Молодец, девка!
Углядев вышедшего из хором боярина, приказчик быстро подбежал к крыльцу, поклонился:
– Здрав будь, боярин‑батюшка.
– И тебе здравствовать. Почто явился?
– Так это… Согласный я, господине, с тобой в немецкие земли…
– Согласен? – Раничев хмыкнул. – Я, может, тебя и не возьму.
Парня аж бросило в жар от этих слов. Задрожав, он закусил губу и жалобно попросил:
– Уж, пожалуй, возьми, господине. Язм умный и речь немецкую вельми знаю.
– Ладно. – Спустившись, Иван хлопнул юношу по плечу. – Поживем – увидим. Да не журись, завтра поутру едем! Вернее, идем.
– Идем?
– А что, тебе авто подать? «Мерседес», «Роллс‑Ройс», «Линконльн»? Или, может быть, «Испано‑Сюизу»?
Вконец запутавшийся парнишка не знал, что и сказать. А Раничеву что? Издевался бы над бедным отроком и дальше, да во дворе появились новые лица: сутулый писец Глеб Милютин и рыжая оторва Осип Рваное Ухо.
Подошли, поклонились чинно и молча уставились на боярина.
– Ну вот что, – Иван обвел их пристальным взглядом. – На заднедворье пошли.

На заднем дворе Раничев завел парней за амбар, где была устроена перекладина – турник. Прищурился:
– Ну начнем с тебя, Рыжий. Скидывай кафтан да лезь на турник.
– Куда‑куда? – выпучил глаза Осип.
– На перекладину – и подтягиваться, сколько сможешь. А ладно, сейчас покажу как…
Иван лихо подтянулся разков с десяток, не запыхался даже, спрыгнул, ухмыльнулся:
– Теперь ты.
Осип Рваное Ухо, сбросив кафтан на поленницу, поплевал на руки… Подпрыгнул…
– Раз… Два… Четыре… – вслух считал Раничев. – Не халтурь, не халтурь – до конца поднимайся, тяни подбородочек… Во‑от… Четырнадцать… Ну давай, давай… Пятнадцать. Что ж, для первого раза неплохо.
Рыжий горделиво оглядел остальных.
– Давай ты, Глеб, – распорядился Иван.
Глеб – худой и сутулый – откинув с лица прядь черных волос, ухватился руками за перекладину… Вертелся, извивался, словно налим – а смог всего‑то три раза… ну три с половиной.
Иван лишь горестно махнул рукой да ткнул пальцем Савву:
– Ты.
Савва подтянулся чуть больше – целых семь раз – покраснел от натуги, бедняга. Вспотел.
Раничев покачал головой:
– Да‑а, ребята… Плохие вы солдатушки.
– Кто‑кто? – не понял Осип.
– Не вникай, рыжая голова. Сбегай‑ка лучше в сени за инструментами. Там, на лавке, лежат – что увидишь, тащи.
Теперь следовало определить, есть ли у парней слух – а то что же они за скоморохи, коли ни на чем играть не сумеют? А вот здесь‑то все произошло наоборот – Осип Рваное Ухо, по грубому определению Ивана, слуха не имел напрочь, а вот писец с приказчиком все ж таки подавали определенные надежды.
– На лютнях играть будете. – Раничев ухмыльнулся. – В пути научу. А ты… – Он сумрачно посмотрел на Осипа. – Даже и не знаю, на чем…
– Колотушками колотить могу… – не очень уверенно заявил тот.
– «Колотушками»! – передразнил Иван. – Перкуссия, дорогой ты мой, четкого слуха требует. Ладно, и с тобой придумаем что‑нибудь. Что ж, идите покуда, отдыхайте да попрощайтеся, ежели есть с кем… А завтра с утра – в путь, помолясь!
Раничев перекрестился. Следом за ним перекрестились и парни.

Игумен Ферапонтова монастыря архимандрит Феофан – желчный желтолицый старик с седой бородой и маленькими, глубоко запавшими глазками – перекрестился на висевшие в красном углу иконы в тяжелых золотых окладах, и, повернувшись, положил руки на голову стоявшего на коленях юноши:
– Благословляю тебя, сыне. На опасное дело идешь! Бояришко сей – хитер, аки диавол. Но да воздастся за все сторицею. Дело сделаешь, не обижу. Помни, нельзя просто так порешить – надобно сперва оговор сделать. Будто он не во благо князю, а вопреки, будто бы предал. Да, так. Чтоб все – и князь, и бояре, и дьяки – узнали – предатель боярин Иванко! Вот тогда… Ну о том тебе знать ненадобно. Главное – исполни все, как я сказал.
Юноша кивнул:
– Исполню.
Колокола обители звонили…

Глава 7
Май – июнь 1410 г. Верховские княжества – Великое княжество Литовское. Лесные пути‑дорожки

Ох, сгинь ты, полуночница!
Глаза твои ленивые,
И пепел кос рассыпчатый,
И губы горделивые.
Лев Мей
«Зачем?»

Города Мценск, Белев, Перемышль, Карачаев, Одоев, а чуть севернее – и Таруса с Калугою – попеременно принадлежали то Москве, то Литве, да и сами собой не представляли единства, управляемые полунезависимыми князьями. А поскольку располагались они все в верховьях Оки‑реки, так их и прозвали чохом – Верховские княжества. Сейчас – литовскими были, под твердой рукой Витовта, великого князя Литовского и Русского, тестя московского государя Василия Дмитриевича. Грозный тестюшка год назад замирился со своим московским зятем, не до распрей было – тевтонские немцы на Жмудь зарились, хоть и небогатый, забытый Богом край – леса да болота, а все ж жалко. Уже эту Жмудь‑Жемайтию обещал как‑то Витовт Ордену, когда тевтонский магистр и рыцари ему укрытье давали от братца двоюродного, Ягайлы, ныне – польского короля. Ягайло считался как бы сюзереном Витовта – с 1385 года, по Кревскому договору, Польша и Литва находились в союзе – унии. В основном против общего врага дружили – Тевтонского ордена, бывало, и меж собою собачились, но сейчас вот присмирели. Да и Орден замирился со Псковом, с которым до того воевал аж целых три года, притих, не зарился пока ни на псковские, ни на новгородские земли. В общем, затихарились все… Такое затишье обычно перед бурей бывает.
Раничев выбрался из шалаша и поежился: от зеркальной глади реки струился белесый туман, сквозь который уже проглядывало низкое тусклое солнце. Утро. Тишина – только слышно, как играет рыба. Иван посмотрел по сторонам, увидел с удою Самсона – длинного мосластого скомороха с каким‑то лошадиным лицом и покладистым нравом. Вообще‑то Самсон был гудошник, играл на однострунном гудке небольшим смычком‑луком, но, если случалась такая нужда, мог и гусли взять, и латинскую лютню, не говоря уже о бубнах, брунчалках и прочих погремушках‑трещотках.
Завидев Раничева, Самсон обернулся, махнул рукою. Иван подошел ближе:
– Ну как уловец?
– Эвон. – Гудошник кивнул на пару здоровенных лещей. – Чуть погодя ушицу сварганим.
– Славно!
Улыбнувшись, боярин‑скоморох посмотрел в небо, голубое, высокое – поднимавшееся вверх солнце быстро съедало туман.
– Хороший денек будет! – это, спустившись от шалашей с котелком, промолвил Савва. Парень был без рубахи, в закатанных портах, босой. Подойдя ближе к реке, потрогал ногой воду:
– Холодненька!
Присел, норовя зачерпнуть – да не получалось, мелко. Все песок в котелок попадал да разный древесный мусор.
– А ты во‑он с той деревины попробуй! – объявился и Осип Рваное Ухо. Смешной, растрепанный, рыжий. Он показал рукой на клонившуюся почти к самой воде ветлу, росшую шагах в двадцати неподалеку.
– Угу!
Обрадованно кивнув, Савва, гремя котелком, побежал по песку к ветле. Забрался, склонился над омутком с котелком. Опа! Затрещав, ветла повалилась в реку, подняв тысячи разноцветных брызг!
– Ха‑ха‑ха! – громко засмеялся Рваное Ухо. – Смотрите‑ка, торговый‑то наш человек все ж таки искупаться решил! Эй, Савушка, тепла ли водица?
Ругаясь, Савва выбрался на берег, запрыгал на одной ноге, выколачивая попавшую в уши воду. Хорошо хоть котелок не упустил, молодец. Попрыгал, поругался да пошел обратно в реку, а чего? Все равно ведь теперь мокрый.
– Давай, помогу! – Осип ухватился было за дужку котла, однако Савва оттолкнул его с недовольным фырканьем.
– И без тебя обойдусь как‑нибудь.
Раничев про себя усмехнулся: уж, конечно, обойдется, а как же? Недаром Савва был назначен артельщиком – ответственным за все общие для них вещи. Вообще скоморошья ватага делилась на три артели – две собственно скоморошьи и третья – раничевская. Сам Иван да трое парней‑«немцев» – рыжий Осип, сутулый писец Глеб да приказчик Савватий. Подумав, Раничев решил не брать с собой воинов – не силой предстояло действовать, а почти исключительно хитростью. Главное‑то было – немецкую речь понимать, иначе как же в полном неведении быть? Вот и взял Иван только тех, кто нужен; лишних людей с собою тащить – только внимание привлекать да средства тратить. А воины тут были явно лишние. Скоморошья ватага в эти – да и в последующие – времена являлась, мягко говоря, неким подобием разбойничьей шайки. Днем скоморохи веселили народец, ночью, случалось, и грабили – впрочем, и не только ночью. Иные ватаги – человек по сто‑двести – были и такие – прямо таки терроризировали целые области. Разбойники лицедеев не трогали, а при случае оказывали друг дружке и помощь и поддержку, да и частенько так бывало, что никто бы не мог сказать, где заканчивался скоморох и начинался разбойник. Раничев когда‑то в юности вычитал подобную фразу у Бабеля, и теперь она казалось ему вполне к месту. С одной стороны, подобное положение создавало странствующим певцам и музыкантам определенные трудности, например – с тем же ночлегом, с другой – путешествовать в компании скоморохов было куда как безопаснее, чем, к примеру, с купцами. Уж тех‑то настоящие разбойники не пропускали!
Подойдя к обломанной ветле, Иван нагнулся, посмотрел. Потом, обернувшись к парням, свистнул, жестом подзывая Осипа.
– Звал, господине? – подбежав, почтительно выгнулся рыжеголовый.
– Угу, звал. – Раничев улыбнулся и вдруг жестко ухватил парня за ухо. – Ты зачем дерево подпилил, пес?
– Ой‑ой, больно, батюшка, больно! – завопил Рваное Ухо. – Никак в толк не возьму, какое дерево‑то?
– А вот та ветла… Ну? Так зачем? Учти – пока что добром спрашиваю.
– Добром… – В глазах парня показались слезы.
– Вижу, придется тебя розгой постегать. – Слезы эти на Ивана не подействовали никак. – Определенно, придется.
– Да он обзывался вчера, гад.
– Кто, Савватий?
– Он! Вот гад‑то… Рыжей собакою обзывал.
Раничев неожиданно расхохотался:
– А ты какой же – серый?
– Так не собака же!
– То верно… – Иван отпустил ухо подростка. – Из‑за чего поссорились?
– Да зачал тот пес Савва псковских ругати… То есть сначала то я, может, кого перехвалил, а он издеваться стал.
– Псковских? Так он‑де сам псковской? – удивился Раничев. – И что, сильно ругал?
– Да так… Псковичем себя считает, а сам ведь, видать, из дальних‑дальних лесных деревень выходец – ни одного посадника не помнит – ни Сильвестра, ни Феодоса, ни Лариона. Одно слово – деревенщина. Так вот, слово за слово, и разругались.
– И ты зло затаил.
– Да какое ж это зло? Наоборот, весело даже…
– Весело ему. – Иван почесал голову. – И какое ж наказание тебе придумать, чтоб впредь неповадно распри разводить было? О! На следующей стоянке дрова заготовишь. Не только на нашу артель, на всю ватагу!
– У‑у‑у! – Осип завздыхал, зашмыгал носом, потом улыбнулся, поблагодарил за науку, вполне искренне так поблагодарил да спросил напоследок, откуда Раничев про распил узнал?
– Орать надо меньше! – хохотнул тот. – Слышал, как ты у Кряжи ночесь пилу спрашивал. И на что, думаю, Осипу та пила? Дров вроде заготовлено много. А сейчас вот глянул на дерево…
– Ты что ж, господине, нас по голосам различаешь?
– Да уж твой‑то голосище звончей всех прочих! Ну‑ка давай, по‑немецки меня проверь…
Раничев сказал пару фраз – типа «гутен таг», «гутен морген» и «как пройти в библиотеку». В пути, не теряя времени, учил немецкий. Понимал, конечно, что бегло говорить все же не выучится, хотя б основные фразы. Больше почему‑то надеялся на латынь – уж в ней‑то частенько практиковался с тем же Хвостиным. Да и, как выпадало время, учил парней играть на инструментах – гуслях, гудке, свирели. Это касалось только Глеба с Савватием, у рыжего Осипа был один инструмент – брунчалка. Еще учил парней оружному бою – на ножах, на саблях, с копьями, благо опыт у самого имелся большой. Опять же не всегда учил – когда получалось. Шли ходко, сообразуясь с ходом коняги – малорослой лошаденки монгольской степенной породы, неказистой, но сильной, выносливой и неприхотливой. Лошаденка тянула телегу, в которой лежали музыкальные инструменты, котлы и прочий скарб, который было бы довольно обременительно таскать на себе. Там же держали оружие – самострел, сабли, короткие копья. Как же без оружия в путь? Мало ли… В города почти не захаживали – Раничев на какое‑то время спонсировал всю ватагу, очень уж хотелось добраться до орденских земель ну если и не за месяц, так около того. До Грюнвальдской битвы оставалось очень немного времени, очень немного. Почему‑то думалось Ивану, что именно к этому сражению и подгадывают неизвестные «фашистские выкормыши» – так он мысленно называл их. Кого – «их»? Знать бы.
Следующий день прошел, как обычно. То есть это Раничев называл про себя – «как обычно» – сиречь, без происшествий. Да и впрямь, кому нужны странствующие скоморохи? Может, и рыскали по лесам шайки, да неохота связываться. Вот только ближе к вечеру…
После полудня Ивана почему‑то не покидало такое чувство, что за ними кто‑то следит, причем чувство это было таким объемным, значимым, что в него – даже невольно – верилось безусловно. Раничев даже специально отстал, спрятался в кустах, осмотрелся: ага, так и есть – показался из‑за ельника конный оружный воин. Вроде бы, на первый взгляд, купец как купец, вернее, торговый приказчик – каурый жеребец, скромный полукафтанец – однако на поясе – нешуточных размеров сабля, вовсе не декоративная, тяжелая, боевая. И у седла саадак приторочен – лук, стрелы, тетива запасная. Нехилое снаряжение, чтоб просто так по лесам шляться. Шмыгнул через кусты к ельнику – и пропал. Один? Чего одному коннику в лесу делать? По всему, должны быть и еще. Иван подождал, затаился… Ага! Дождался‑таки! Вот они голубчики… один, два… как там в кинофильме «А зори здесь тихие»? В общем, много… Десятка полтора, а то – и все два. Одеты – кто в чем – сермяги, армяки, кафтанцы рваненькие. Типичные лиходеи, которым, окромя как грабежом, боле и жить нечем. Да, такие лузеры вполне могли и к скоморохам привязаться – терять‑то им нечего, а купеческий караван, при всем желании, не потянуть. Вот и решили, видать, напасть на скоморохов. Выгода для лузеров очевидна – караван небольшой, оружных мало, а то – поди – и нет совсем. А вот насчет возможной добычи – не так инструменты, как сами скоморохи – вот они‑то главная добыча и есть. Полонить, связать накрепко, продать в Орду – прямая выгода. Правда, риск, риск – не так уж и близко до ордынских пределов, покуда доберешься, триста раз успеют ограбить… да‑да, ограбить, почему б не грабить разбойников? Забрать товар – лихо! Прямо классически – экспроприация экспроприированного.
Заметив разбойную банду, Раничев осторожно пошел вперед… четко фиксируя каждое шевеление травы, каждый хруст, раздававшийся сзади и по бокам. Нет, не ушли вражины, ползут, ползут, гады. Ишь, понадеялись на внезапность да на то, что нападут на почти безоружных… Ох, ребята – не напрасно ли? Иван усмехнулся – он даже не сомневался ничуть, чья выйдет победа! А чего сомневаться? С ним десяток скоморохов – людишек тех еще, ко всяком бою привычных. Плюс он сам, боярин Иван Петрович Раничев, человек, тоже в бою не последний. Ну‑ка, возьми, за рубль за двадцать! Зубы пообломаешь.
Цепко оглядев местность, Иван сразу же выделил несколько удобных для классической засады мест: заваленный буреломом участок дороги, узость – урочище между двумя крутыми холмами и поросший молодыми дубками овражек. Итак, бурелом? Нет, вряд ли. Если нужно было бы всех убить, пострелять из луков, так лучше места и не придумаешь, а вот для захвата не очень‑то удобно – сразу, незаметно, не выскочишь – мешают поваленные стволы. По тем же причинам Раничев отмел и овражек, осталось одно урочище, теснина, заросшая по краям холмов густыми кустами жимолости, малины и дрока. Ага – вот чуть шевельнулась ветка, а ведь никакого ветра не было! Вот блеснул на солнце наконечник рогатины или копья.
Иван сделал вид, что споткнулся, упал в дорожную пыль. Поднялся, делая вид, что отряхивается, дождался, когда подойдет ближе Онцифер Гусля. Тихо, глядя в землю, сказал:
– Впереди, меж холмами – засада. Будьте готовы.
Онцифер кивнул – принял к сведению. Остановившись, с руганью подозвал Кряжу – невысокого, крепкого, вполне оправдывающего свое прозвище, парня с круглым добрыми от природы лицом:
– Ты куда гусли сложил, паря?
– В телегу. – Кряжа пожал плечами.
– В ту, где сырое сено?! Ну и чем думал, мать‑ити? Живо иди, перекладывай! – придержав изумленного парня за рукав, Онцифер тихо добавил: – Разберите оружие, впереди, в урочище, ждут.
Скоморох кивнул и, быстро побежав назад, к телеге, закричал:
– Эй, Самсоня, давай‑ка посмотрим гудки!
Не «гусли» сказал – «гудки» – то была условная фраза, означавшая крайнюю степень готовности. Не говоря ни слова, Самсон кивнул, и Кряжа, живо забравшись в телегу, сноровисто натянул тетиву самострела специальным блоковым рычагом – козьей ногою. Вещица была полезная, при таком способе зарядки самострел не нужно было упирать в землю, придерживая ногою за стремя.
Телега замедлила ход – к ней, словно бы случайно, подошли скоморохи… Так в урочище и въехали, вместе! Меж холмами было сыро и сумрачно, над головою, касаясь друг друга ветками, нависали кусты. Иван, глядя на остальных, сунул руку под сено, нащупав тяжелую саблю. И вовсе не чувствовал себя дураком. И что с того, ежели показалось? Очень даже неплохо. Подумаешь, лишний раз перебдели! Лучше уж так, чем стать легкой добычей, позволить кому бы то ни было захватить врасплох…
– Фью‑у‑и‑и‑и! – Резкий разбойничий посвист разорвал тишину, кусты затрещали, и в расщелину посыпались вооруженные мечами и короткими копьями люди… сразу же нарвавшиеся на достойный отпор!
Раз! – ловко взмахнув саблей, ранил нападавшего Кряжа.
Два! – Онцифер Гусля лихим выпадом поразил вражину мечом.
Три! – Самсон, не слезая с телеги, просто‑напросто подставил копьецо – насадив на него прыгнувшего сверху разбойника, словно на вертел.
Иван, естественно, не отставал от других – вертел саблей, словно мельница крыльями – место было узкое, только так и действовать. Один заорал, второй, третий – полетели по кустам кровавые брызги – Раничев не зря слыл умелым рубакой, слава богу, давно уже приобрел в этом деле кое‑какой опыт, иначе давно бы сложил буйну голову либо при обороне Мосула, либо в битве при Анкаре, либо в какой‑нибудь местной и не столь известной историкам сече. Остра была сабелька, тяжела, такой рубить легко – лишь замахнись да придай клинку нужное направление. Ага! Вот тебе, вот! Бросив взгляд вверх, Иван вовремя заметил, как с обеих сторон прыгнули на него лиходеи. Пожав плечами, Иван просто отпрянул в сторону – и нападавшие гулко ударились головами. А тут и Иван подоспел, не дал прийти в себя, нанес два удара – больше и не потребовалось, большинство разбойников были без кольчуг, налегке, видать, решили, что легко справятся с малочисленною ватагой. Ан не тут‑то было!
Уже, стеная, валялись на земле неудачливые бандиты, кое‑кто торопливо лез прятаться под телегу, Самсон уверенно поразил его копьецом. Раничев с тревогой посмотрел на своих парней: вроде все живы, даже не ранены, лишь Савва держится за предплечье. Ладно, потом перевяжем, а сейчас… Нападение быстро выдыхалось. Враг, почувствовав и быстро сообразив, что жертва оказалась не такой уж и беззащитной, а внезапности нападения, по сути, и не было, сыграл отбой. Впереди, там, где дорога расширялась, выходя в долину, показался какой‑то высоченный мужик с длинной рыжей бородой, одетый в легкий шишак и ярко начищенную байдану – кольчугу из крупных плоских колец, раскованных в виде шайб. Вещь, спору нет, красивая, но в бою не очень надежная – плоские кольца слабо держали удар, не говоря уже об уколах. Похоже, это и был разбойничий предводитель. Завидев его, Кряжа, не теряя времени, прыгнул в телегу и, выхватив настороженный самострел, уверенно пустил стрелу – насквозь пронзившую атамана вместе с его байданой. Такой звук был, словно бы вскрыли консервную банку. Оставшиеся в живых разбойники не сразу и сообразили, что случилось с их вожаком. Вот, только что стоял… И вдруг повалился, орошая траву алой, хлынувшей изо рта кровью. И главное, не подходил к нему никто, и стрела не торчала из тела.
– Самострелы! – запоздало крикнул кто‑то из лиходеев. – Самострелы у них! Спасайтесь братцы!
Бросив убитых и раненых, разбойники исчезли в лесу.
– Н‑да‑а. – Подойдя к Раничеву, Онцифер наклонился, вытирая об траву окровавленный меч. – Ну и глаз у тебя, боярин! Я‑то уж на что опытен, а ведь не заметил аспидов.
– Привычка. – Иван улыбнулся и поискал глазами своих. Ага, вон они, уже на солнышке, в долине. Сидя в траве – писец Глеб деловито перематывает тряпицей правую руку Саввы, тот кривится, но молчит, терпит. А Рыжий‑то ухахатывается, хвастает:
– А я ему – рраз! А он… Ну, думаю, все…
Иван подошел ближе:
– Что там у вас?
– Савву копьем ранили.
– А ну‑ка…
Присев, Раничев велел Глебу размотать тряпицу и внимательно осмотрел рану. Слава богу, ранение оказалось пустяковым – конец копья, раскровянив предплечье, скользнул по кости. Болезненно, но не смертельно.
– Ну до свадьбы заживет. – Иван подмигнул бледному, как полотно, Савве. – Повезло тебе, парень.
Глеб снова принялся забинтовывать, умело накладывая витки один за другим. Раничев даже поинтересовался:
– Ловко у тебя получается? Где научился?
– В монастыре. – Писец улыбнулся. – Да и так, странствовал.
Вообще, этот скромный сутулый парень с некрасивым лицом и вечно скорбным взглядом по‑прежнему оставался для Раничева во многом загадочным, в отличие от того же Осипа Рваное Ухо или, уж тем более, Саввы. Глеб ничего о себе не рассказывал, вообще разговаривал редко, больше молчал, а его историю Иван знал с чужих слов. Авраамий поведал вскользь, что его писец лет пять назад странствовал по ливонским городам – сопровождал хозяйские товары, да отстал от своих, отбился – и, претерпев немалые трудности и лишения, все же сумел вернуться в русские земли. Интересно, наверное, было бы послушать, да только парень ничего не рассказывал, замыкался в себе да часто‑часто крестился, видать, хватил горя у немцев. Ну зато язык выучил – все польза.
Схоронив трупы, и свои, и чужие – а как же? хоть и разбойники, а все же люди – принялись думать, что делать с ранеными? Естественно, речь шла вовсе не о таких, как Савва – у того что, считай, царапина, но ведь были и другие – двух скоморохов так уделали, хлопот не оберешься. Один был навылет ранен в грудь и – раз еще жил, значит, копье не задело сердце, другому пробили голову. Да и вражина один валялся, держался за живот, стонал, видать, плохо было бедняге. Иван пытался его разговорить, узнать, что за шайка, – тщетно. Раненый лиходей лишь смог кивнуть головой, когда Раничев прямо спросил: а не собирались ли разбойнички захватить скоморохов в плен, чтоб потом запродать ордынцам? Ну, ясно, этого и хотели, гадать нечего.
– Где скрываетесь, в лесах? – не отставал Иван.
– У‑у‑у! – Разбойник стонал, грызя зубами землю. Вряд ли от него можно было чего‑то добиться. Раничев махнул рукой, пытаясь рассуждать логически: напавшая на скоморошью ватагу шайка явно относилась к числу небольших, местных, что, пользуясь политической неразберихой, вовсю промышляли на границе Литвы и Верховских княжеств. Да вряд ли их много, было бы много – не справились бы, да и те не выбрали бы для нападения столь рисковый, но в общем‑то, верный способ. Если б не внимательность Раничева, еще неизвестно бы, кто победил. А так, конечно, судьба была явно не на стороне искателей удачи – атаман погиб, перебито полшайки, долгонько остальным придется зализывать раны, долгонько!
Оп!
Краем уха услышав характерный свист, Раничев проворно повалился в траву. Длинная стрела из крепкого ясеня, дрожа, впилась в соседнюю березу. И тотчас же где‑то рядом, в кустах, послышался вскрик. И тут же оборвался хрипом.
Привстав, Раничев махнул рукой, и все залегшие в траве скоморохи, поползли к кустам, окружая неизвестного стрелка, скорее всего, кого‑нибудь из остатков разгромленной банды. С нехорошей ухмылкой Кряжа вновь зарядил самострел, прицелился на внезапно донесшийся шум…
– Не стреляйте! – Из малинника, подняв руки ладонями верх, выбрался высокий темноволосый парень с длинными черными волосами. Странно знакомый парень, где‑то Иван его уже видел, и не так давно.
Поглядев на Раничева, незнакомец – нет‑нет, знакомец! – вдруг улыбнулся, оправив широкую, складками, рубаху. – Ну здрав будь, боярин. Наконец‑то догнала.
Догнала?
Раничев хмыкнул. Ну конечно… Еще б не знакомый. Та самая девица, что пыталась напасть на их обоз еще там, дома… Ульяна.
– Узнал. – Девчонка тряхнула волосами. – Там, в кустах, один черт. Выцеливал тебя. Сильный. Пришлось убить.
Ульяна вытащила из‑за пояса окровавленный нож и, наклонившись, спокойно вытерла его о траву.
– Гляди‑ка, – перешептывались скоморохи. – Девка!
Иван окинул девушку пристальным взглядом.
– Как ты узнала, куда мы едем? И зачем догоняла?
– Проследила, не так‑то и трудно, – усмехнулась Ульяна. – А зачем догоняла… Боярин, возьми с собой! Хлопот со мной не будет, обещаю, к тому ж я неплохо владею оружием, умею драться, стрелять из лука, заговаривать кровь. Возьми, а?
И такая жуткая тоска стояла в ее взгляде! Словно у загнанной охотниками волчицы.
– А если не возьму? – Раничев усмехнулся. – Что будешь делать?
– Честно?! – Девчонка сверкнула глазами. – К разбойным прибьюсь. Найду ватажку посильнее – и прибьюсь.
– Не боишься?
– Отбоялась уже свое… Знай, боярин, назад мне дороги нет. Никто не ждет, не держит, никому я не нужна… как и мне – никто.
Иван хмыкнул и пожал плечами:
– И что с тобой делать прикажешь? Взять?
Он обернулся к скоморохам:
– Ты бы как поступил, Онцифер?
Скоморох задумался, почесал затылок, потом буркнул:
– От девок в пути одна обуза.
– Ах, обуза!
Одним прыжком Ульяна очутилась напротив Гусли. Нагнулась, подхватила с земли копьецо, поднатужилась и – хрясь! – переломила через колено.
– Сильна, – уважительно покачал головой Глеб.
– А ну! – Девчонка протянула скомороху обломок копья, себе же взяла другой. – Сейчас посмотрим, кто кому обуза? Бейся, если не трус!
– Стоп! – живо вмешался Раничев. – Опусти палку, дева. Кому сказал?! А ты, Онцифер, отойди в сторону, ишь, бороду распушил.
– Да ты что, за меня боишься, боярин? – обиженно возопил скоморох.
– Конечно, боюсь. Я видел, как она бьется.
– Ты, никак, ее взять решил?
– Наверное. – Улыбнувшись, Раничев положил руку на плечо скомороха. – Друже Онцифер, мне ведь еще по немецкой земле странствовать. Лишний клинок и пара острых глаза – вовсе не лишние. Так что прошу любить и жаловать. – Он картинно отвел руку. – Девица Ульяна. Прошу не приставать – чревато!
Немного погудев, скоморохи махнули рукою – в конце концов, главным‑то здесь был боярин Иван – раз уж он решил взять с собой приблудную весьма подозрительную девку, что спорить?
А Ульяна обрадовалась, низко поклонившись Раничеву, заняла место в середине, знала, что присматриваться к ней будут, так чтоб меньше шеями ворочали. Никаких хлопот, конечно, не доставляла, шла себе и шла, как и все остальные. Даже наоборот – помогала Глебу перевязывать раненого Савву. Кандидат в послушники поначалу чурался девчонки, а потом ничего, привык, улыбался даже.
– Тю, наш‑то тихоня как расцвел! – на ходу бросил Савве Осип Рваное Ухо. – Чую, скоро в одном шалаше спать будут…
Оп! Раничев даже не заметил, какой прием применила Ульяна, а только Осип вдруг полетел вверх тормашками прямо в глубокую, случившуюся на пути, лужу.
– Предупреждаю сразу, Рыжий, – холодно ухмыльнулась дева. – Оскорблять себя я не позволю. Помалкивай, иначе и второе ухо порву!
– Ах ты… – Сидя в луже, Осип обидно ругался. Правда – негромко, видать, внял сделанному предупреждению. Ну еще бы, парень‑то был не дурак – к чему скрести на свою шею?
А скоморохи ржали, что твои кони! Ухахатывались. Еще бы – этакая‑то развлекуха.
– Вставай, поднимайся, Рыжий! – кричали. – Хватит в луже сидеть.
– Ладно вам ржать‑то, – обиженно скривился Осип. Потрогав порты, прошептал со вздохом. – Теперь вот из‑за нее мокрым идти. И дернул же черт боярина взять этакую змеюку! Теперь вот ее терпи… Ладно, еще посчитаемся…
Иван посмеялся вместе, покачал головой, и, пропустив скоморохов вперед, придержал идущую вслед за телегой Ульяну:
– Подожди‑ка, дева, разговор есть.
Глеб с Саввой тоже остановились, оглянулись – мало ли, прикажет что‑нибудь господин?
Раничев махнул рукою:
– Идите вперед, не ждите. Рыжего догоняйте.
– А ты, батюшка?
– А мы никуда не денемся.
Парни ушли, и Иван искоса взглянул на девчонку:
– Вот что, Ульяна. Рыжего ты проучила неплохо, да и стоило, черт побери, но… Помирись. Нечего в отряде раздор да смуту вводить.
Ульяна неожиданно покраснела:
– Да я… я, боярин, и сама‑то хотела… да ты вот вперед сказал…
– Ну теперь уж терпи до привала. Но – на привале чтоб замирились, лады?
– Да я ж сказала…
Девчонка не обманула, на привале, после того, как перекусили, улучив момент, поймала Осипа за кустами, схватила за руку:
– Ну не сердись, Рыжик! Ты ведь и сам виноват, первый начал.
– Чего, – Осип отвернулся. – Чего пристала‑то?
– Не сердись, говорю…
– Вот еще, сердиться.
– Ой, а на локте‑то у тебя дырка… Давай‑ко, заштопаю!
– Дырка? – Осип посмотрел на локоть рубахи, и в самом деле, давно уже изодравшийся. – И без тебя справлюсь.
– Да не дуйся ты!
– Да больно надо!
– Ну хочешь… хочешь, тебя поцелую?
– Ты?! Да упаси, господи!
Вымолвив эту фразу, Осип Рваное Ухо быстро понял, что сказал что‑то не то. Ульяна дернула плечом и быстро пошла прочь.
– Эй, постой… Постой же!
Рыжий проворно бросился следом. И не только потому, что побаивался возможной реакции Раничева, хотя и это, что греха таить, сыграло свою роль, но большей‑то частью из‑за того, что вдруг ощутил, что – совершенно зря – причинил другому боль, как сказали бы святые старцы или тот же Глеб – «оттолкнул протянутую руку».
– Ух, еле догнал…
Осип уселся в траву, рядом с поспешно отвернувшейся от него девчонкой.
– Ну ты это… Того… Давай – мир, а?
– Мир? – Ульяна вдруг улыбнулась. – Давай!

Путешествие выдалось долгим, и слава Господу, что хоть погода благоприятствовала: в пути всего два раза случился дождь, да и тот переждали в Могилеве и Менске, а так почти все время держалось вёдро. Когда вышли лесами на Черную Русь, к Неману, все так же пекло солнце. Завидев реку, путники обрадовались, напоили коня да бросились наперегонки купаться. Все, естественно, кроме Ульяны – та купалась чуть в отдалении, за излучиной, впрочем, не очень‑то и стеснялась.
Какой‑то крестьянин, видать, из местных, поил на том берегу волов, распряженных с воза, полного душистого сена. Увидав купающихся, улыбнулся, снял шапку:
– Джень добже!
– И тебе добрый день, человече. Сенцо‑то как?
– Доброе сенцо. Ужо, запродам в Гродно.
Гродно…
Раничев усмехнулся. Надо же, как далеко добрались! И ведь еще не конец.
– А давайте наперегонки, до крестьянина! – крикнул кто‑то из ребят, и все трое, не сговариваясь, вспенили руками воду. Даже Глеб на какое‑то время позабыл, что любое соревнование изначально – грех, именуемый гордыней. И между прочим, не простой грех, один из семи смертных.
Эх, как лихо писец кинулся в воду. И плавал, оказывается, неплохо – едва не опередил остальных. Осип уж как старался, а все же едва поспевал за Саввой – у того рука как раз поджила, и уж парень выкладывался как мог. Уступить этому рыжему? Ну уж нет, дудки! Да еще б и писца догнать – хоть тот и шустр. Ну еще раз, еще…
И только брызги заслоняли солнце, и теплая речная вода ласкала тело… И – рраз, и – рраз… Опа! А впереди‑то, у песчаного бережка – никого! Ни рыжего нет, ни писца! Отстали!
– Ха‑ха! – выбравшись на берег первым, Савва заскакал по песку, поджидая всех остальных.
Селянин, глядя на них, улыбался в длинные седые усы.
– А что дедушка, до города далеко? – спросил Савва.
– Да не так чтоб очень уж далеко, хлопче… Но и не близко. Ежели поспешите, к обедне будете.
– А ты сам‑то частенько в город ездишь?
– Да не так уж… Все больше – в замок к господину.
– В замок? Во как! А где замок‑то?
– Да на той стороне…
– Где мы, значит. Где‑то мост есть?
– Та не мост, бродец. Тут недалече. Эвон, дубраву видите? – Селянин махнул хлыстом. – Вот там он и есть, бродец. Сейчас вот волов напою да двину.
– Ну, Бог в помощь.
– И вам того же, и вам.
– Может, еще и свидимся.
Молодые тела вновь исчезли в реке. Обратно плыли не торопясь, отдыхая. А потом, выйдя на берег, принялись помогать остальным – разводить костер, собирать хворост. Осип прошелся по бережку… и аж побелел, когда, невзначай обернувшись, увидел вдруг, как выходит из воды Ульяна.
– Ух ты! Ну и ну… Красивая…
И вздохнул. И целый вечер сидел спокойно – не кричал, не шутил, не корчил рожи. Лишь, подбрасывая в костер хворост, искоса посматривал на Ульяну. А та сидела молча, бесстрастная, как каменная половецкая баба.
– Ну, братие. – Раничев посмотрел на скоморохов. – Спасибо за компанию, дальше уж мы одни.
– Ой, господине, – покачал головою Онцифер Гусля. – Може, лучше мы с вами? Не так опасно.
– Не опасно? – Иван не выдержал, расхохотался. – Вот как раз с вами‑то и опасно! А так… Я – знатный испанский трувер, менестрель, или по‑немецки – миннезингер, а остальные – мои толмачи‑певцы, приехали вот, развлечь во время великой войны верных вассалов славного Ордена святой Марии Тевтонской. Как думаете, рады мне будут в орденских замках?
Самсон хмыкнул:
– Развлечению всякий рад… Как бы вас вот только не схватили там, как соглядатаев.
– Чьих соглядатаев? Литовских?
– Да хотя бы, господине, и так. Повесят или головы поотрубают.
– Если узнают, – ухмыльнулся Иван. – Да только кто им расскажет?
– Ох, храни тебя Господь, господине. Мы здесь, в Гродно ждать будем. Дай Бог, все хорошо пройдет.
– Хорошо? А как же, Онцифер, а как же?! Сейчас вот менестрелей своих проверю… Эй, парни!
– Да, господине?
Подбежав, все трое поклонились.
– Чего с пустыми руками пришли? – Иван недовольно нахмурился. – Где инструменты? В телеге? Так забирайте… Нет‑нет, только не гусли – лютня, свирель… ну тебе, Осип, колотушка… Только помни, колоти редко.
Парни разобрали инструменты, купленные Раничевым еще в Менске, на которых всю дорогу учились играть – в общем‑то, если не считать напрочь лишенного музыкального слуха Осипа, получалось очень даже неплохо. На фестиваль «Рок против наркотиков», пожалуй, еще рановато ехать, но в каком‑нибудь ночном клубе…
– Начали! – Иван хлопнул в ладоши.
Все трое поклонились. Глеб взялся за длинную свирель, Савва, опустившись на одно колено, пристроил на груди лютню, поднял глаза… И‑и‑и…
Громыхнул колотушкой Осип Рваное Ухо, нежный звук свирели наложился на томный лютневый перебор, а сверху того – голос Саввы. Надо сказать, довольно приятный такой тенорок.

Май, окруженный славой,
Привел с собой дубравы,
И в них с листвою новой
Покрыты все деревья…
Вновь
Конец зиме суровой!

Пели – естественно, по‑немецки, что достали, то есть что удалось купить на листках по дороге на рынках да еще то, что было прихвачено с собой из дому. Раничев не знал ни сочинителя, ни приблизительного мотива, вот и переделывал на свой страх и риск, примерно на мотив «Аббы». В общем, на первый взгляд, выходило неплохо.
– Славно, славно! – одобрительно воскликнули скоморохи. – Жаль вот, не понимаем почти ничего. А мотив славный. И голос… Савушка, после, как все кончится, приходи с нами петь, не обидим! Молодцы парни, даже рыжий – уж такие рожи скорчит, хоть стой, хоть падай! Что и говорить – скоморохи.
– Не, ребята, – подняв вверх большой палец, засмеялся Иван. – Мы никакие не скоморохи, мы – миннезингеры!

Вечером уже остановились на ночлег в леске, не доезжая до Гродно. Чей был лесок, неизвестно, но явно чей‑то был, потому опасались – громко не разговаривали, песен не пели, а, наскоро перекусив, улеглись спать. Шалашей не ставили – тепло было кругом, душно даже, укрылись плащами, Ивану же – господину – предоставили было телегу, да тот отказался:
– Лучше с вами в траве посплю – уж так духовито!
И впрямь, вокруг пахло сладким клевером, мятой, высохшей на солнце смолою и еще чем‑то таким же успокаивающим и приятным. Вдалеке щебетали ночные птицы, где‑то закуковала кукушка – оп, и перестала, видать, спугнул кто‑то – а над головою в бездонной черноте неба сверкали большие желтые звезды. Такой же сверкающе желтый месяц зацепился рогом за вершину высокого дуба, благостно было кругом, покойно и чудно.
Раничев невесело усмехнулся: наверное, это последняя такая ночевка – спокойная. Как‑то там будет в немецких землях? А ведь скоро уже, скоро… Иван уже почти уснул, как вдруг почувствовал, как кто‑то дернул его за рукав, и, вздрогнув, повернул голову. Рука словно сама собой легла на эфес сабли – все спали с оружием.
– Спишь, боярин? – тихо прошептал девичий голос.
Иван улыбнулся: Ульяна.
Спросил так же тихо:
– Чего не спишь, дева?
– Не спится. Отойдем во‑он хоть к тому дубу. Только тихо.
– К дубу? Зачем? – скривил губы Раничев.
– Не бойся, боярин, я не стану отдаваться тебе, не до того сейчас. Дело есть посерьезнее.
В приглушенном шепоте девушки слышалась нешуточная тревога.
– Вот как?
Иван быстро поднялся и вслед за Ульяной направился к дубу. Вернее, шел он один, девчонка, убежав вперед, уже поджидала на месте.
– Вот! – Без лишних слов она протянула Раничеву небольшой свиток. – Читай.
Иван развернул лист, встал в лунном свете. Буквы еле виднелись, сливались – Иван нащупал на поясе огниво, зажег трут – написано было достаточно крупно, и теперь можно было прочесть, хотя и с трудом: «Иванко Петров сын Раничев, болярин рязанский, Витовту князю Великому челом бьет и сообщает, что похощет предатися его, Витовта, воле, буде дана будет ему землица со людищи. Рязанского князя Федора язм, Иван, знать больше не желаю, а все, что тайного в его земле деется, обещаю рассказати с толком. Бей, господине Витовт, Рязанцев – момент для того зело удачен. Броды через реки, пути и дорожки язм покажу, как тебе и обещал ранее».
– Что за чушь? – Раничев ошалело помотал головой. – Ты сама‑то прочла?
– Я не очень умею.
– Ну и ну…
Иван уселся прямо в траву, будто сраженный молнией. Вот это да! Вот это подстава! И ведь кто‑то из своих… и главное – заранее написано было: в пути ни чернил, ни бумаги не покупали. Раничев зло сплюнул… Значит, выходит, кто‑то из трех. Глеб, Савва, Осип – кто‑то из них предатель! Соглядатай, шпион… чей – гадать долго не надо! Наверняка архиерей Феофан постарался на пару с Феоктистом‑тиуном. Подослали своего человечка, гнусы! Ясно, зачем – опорочить Раничева, имя в грязи извалять – а затем убить. Земли‑то потом можно и конфисковать в пользу обители. А что? Не впервой… Иван кисло улыбнулся: не он первый, не он последний. Всегда кто‑нибудь кого‑нибудь предавал и предавать будет. Кто?! Кто же?! А впрочем, что гадать?
– Откуда это у тебя? – тихо спросил он.
– Старик‑селянин. Я купалась – он проезжал брод, напугал. Показал письмо – мол, велели отправить. Спросила кто – не сказал. Я выкрала грамотку незаметно. Эх, если б этого старика пытать!
– Ага, пытать, ушлая какая! Мы ведь не на своей земле. Да и старик этот, селянин, давно уже уехал.
– Если б я знала, если б умела читать… Задержала бы – верь!
– Значит, кто‑то из трех… значит… – Иван скрипнул зубами. И вдруг Ульяна дернулась к нему, прижала к траве, зашептала:
– Там, за кустами – чья‑то тень. Видишь?
Раничев осторожно всмотрелся:
– Да…
– Сейчас я подберусь ближе и…
– Нет. Спугнем. Он же не знает, что мы знаем, что… Тьфу ты, запутался.
– Не знает, что мы нашли и прочитали письмо.
– Правильно. И следит так, на всякий случай. Интересно, какие мысли бродят в его голове?
– Какие мысли? – Ульяна хихикнула. – Да тут долго думать не надо, какие…
– Тогда пускай не разочаруется, пусть получит подтверждение своим пошлым догадкам. Вставай! Обними меня, целуй меня, пусть враг видит! Не бойся, я ничего тебе не сделаю.
– Я не боюсь…
Они поднялись из травы, вышли, нарочно, на самый свет. Раничев ощутил на своих плечах сильные девичьи руки. Сам обнял Ульяну за талию, поцеловал… Хотел просто так, для вида – не получилось! Губы девушки оказались такими сладкими, зовущими, трепетными, что Иван почувствовал, что теряет голову. А Ульяна, не отрываясь, целовала боярина в щеки, в лоб, в шею. Вот на миг отпрянула, через голову сбросив рубашку… а за ней и узкие полотняные штаны. Девичья фигура, тоненькая и стройная, словно светилась в нежном свете луны.
– Угомонись, дева… – простонал Раничев, чувствуя, как ловкие девичьи пальцы расстегивают пуговицы кафтана.
Не выдержав, провел рукой по нежной шелковой коже – кто бы ожидал? – нежно погладил грудь, небольшую, с быстро твердеющим соском. Неужели…
– Возьми меня, – хрипло прошептала Ульяна. – Пусть смотрит…
Иван уже словно бы улетал куда‑то, а в нежных, вытянутых к вискам глазах девушки отражались желтые россыпи звезд. Оба медленно опустились…

Глава 8
Май – июнь 1410 г. Земли Тевтонского Ордена. Миннезингеры

Стояла поздно ночью я у бойницы
И слышала, как дивно пел песню рыцарь…
Кюренбергер

…в траву. Что уж там разглядел соглядатай – Бог весть. Вычислить бы – кто?

Тяжко на душе было у Ивана, тяжко и муторно. Нет хуже – осознавать наверняка, что кто‑то из своих – предатель. Может быть, писец Глеб – сутулый, худой, молчаливый. Он ведь, кажется, собирался в послушники? Вот на этой почве и мог стакнуться с игуменом Феофаном, мог. Или – Осип Рваное Ухо? Шпион Феоктиста, специально напросившийся с Раничевым. Или – Савва, хитрый приказчик? А может быть, и сама Ульяна? Выследила, догнала… А письмо якобы похитила затем, чтобы войти в доверие. И еще кое‑что для того сделала. Раничев усмехнулся – что и говорить, вошла. Оглянулся – девушка шла позади всех, худая, как мальчик, и все же красивая – черные, немного волнистые волосы ее покрывала голубая шапочка с фазаньим пером, стройные ноги туго обтягивали темно‑фиолетовые штаны‑чулки – шоссы – сверху был одет кабан – широкая длинная куртка складками, хорошо скрывающая не столько грудь – она у Ульяны была очень небольшой, – сколько талию и бедра. В этом наряде вряд ли кто б отличил девушку от красивого мальчишки‑пажа. В общем‑то после Гродно принарядились все. Глеб и Савва – в разрезные курточки‑вамсы, украшенные большим количеством сборок, Осип – в синем коротком жакетике с бахромой и в темно‑красном берете. Приятно стало на ребят посмотреть – чистые немцы! Ну а уж Иван‑то Петрович – благородный кастильский рыцарь дон Хуан Рамерес да Силва, знаменитый менестрель из древнего но, увы, обедневшего рода – и вообще выглядел сущим щеголем в длинной, до колен, котте, темно‑красной, с ярко‑желтыми накладными рукавами‑буфами, в шитом золотом алом берете с перьями, при мече, в разноцветных – желто‑алых – штанинах. А уж про башмаки с длинными носами – и говорить нечего. Сразу можно было сказать по одежке, что не простой человек. Как и положено благородному мужу, Иван ехал на вороном коне – пришлось купить в Гродно. Хоть и стоил ого‑го сколько! Да и одежка влетела, как говорится, в копеечку – что ж, к расходам Раничев был морально готов. На пальцах его поблескивали золотые кольца – в том числе и перстни с изумрудами – подумав, Иван решил взять с собой все три. Поначалу прятал их в мешочке, а теперь вот надел – негоже благородному рыцарю без колец.
Иван неспешно ехал впереди, а свита его – миннезингеры – шагала пешком, рядом.
– В английских, французских, немецких и прочих землях, – сидя в седле вполоборота, поучал Раничев, – менестрели, они же труверы, они же миннезингеры и еще не знаю кто – люди, в отличие от наших скоморохов, сословия знатного. И что с того, что странствуют? Зато сами сочиняют песни – баллады – сами исполняют и, поскольку благородных кровей, являются желанными гостями в любом замке, хоть бы и в королевском. Сами посудите, что обычный рыцарь в жизни своей видит, особенно если большой войны нет, а есть только обычные междоусобные стычки? Ну сделает вылазку со своим сеньором, ну раза два в год в ристалище поучаствует – в турнире – ну тяжбы крестьян своих разберет – а остальное время – особенно зимой да осенью – сидит в своем замке сиднем, как чистый бирюк, информации об окружающем мире – ноль, развлечений тоже почти никаких – тут с тоски взвоешь!
– Чудно, – покачал головой Осип. – Чтоб бояре‑рыцари в скоморохах хаживали?! Ну одно слово – немцы!
– И вы ведите себя, как подобает, – не уставал поучать Иван. – Держитесь скромно, но с достоинством да не забывайте улыбаться – людям это нравится. Что будут говорить – перетолмачьте.
– На русский перетолмачивать? – вполне резонно поинтересовался Савва. – А ну как кто из немцев русскую речь ведает? Скажет – ничего себе – кастильский рыцарь!
– А ведь верно, – сразу озаботился Раничев. И как же он упустил столь важный момент? Конечно же, Савва прав, тевтонцы, а уж тем более те же поляки – вассалы Ордена. Раничев хмыкнул – надо же, как бывает: поляки – и вассалы тевтонцев! Раньше‑то он специально немецкие рыцарские ордена не изучал, но вот насчет Грюнвальдской битвы хорошо помнил, что «немецкие феодалы были полностью разгромлены польско‑литовско‑русскими войсками».
– Вот что, – подумав, заявил Иван. – Скажем – из Литвы едем, а в Литве, как всем известно – говорят по‑русски. Государственный язык! Вот и научились, а теперь – практикуемся, чтоб не забыть. И в самом деле, не на кастильском же наречии мне с вами гутарить? Я его уж и подзабыл, в отличие от латыни. О, во‑он, видите, у реки возы? Догоните, спросите про рыцаря с гербом‑оленем. Может, знают, где его замок?
– Может, вон тот? – Ульяна показала на серые башни, высившиеся на соседнем холме слева. – Или – тот. – Она кивнула направо. – Или вон там, впереди. Как много здесь людей проживает – всюду городки – замки, как ты их называешь – деревни. И деревни большие – не как у нас.
Девчонка вела себя так, словно между нею и Раничевым ничего не произошло, словно бы не было той самой ночи. Честно говоря, Иван и не очень‑то хотел ее брать к немцам – да вот пришлось, настояла, клятвенно обещав тайно присматривать за всеми троими парнями. Кто бы за ней присмотрел?
– Да, есть такой рыцарь! – вернувшись, радостно сообщили ребята. – Зовут Здислав из… Панина или Панена. Поляк, но живет здесь, на орденских землях. Их тут много живет… и те крестьяне тоже поляки.
– Где ж его замок?
– Сказали, идти сначала прямо до замка какого‑то Вольфрама фон… – Осип наморщил лоб. – Забыл, как… В общем, до замка с лазоревым орлом на серебряном поле… Или – с серебряным орлом на лазури. Там, на башне – хоругвь должна быть. А от него – направо, к реке, а там через мост – и уже рядом.
– Не от замка сворачивать, а – не доходя, – поправил Савва. – Этот‑то Вольфрам, думаю, чистый немец, а никакой не поляк. Похоже, они тут все вперемешку.
– Ну что ж, поехали. – Раничев тронул поводья коня и ухмыльнулся. – Вернее – пошли.

Песчаная, плотно утрамбованная дорога вилась меж дубовыми рощицами и полями, иногда взбираясь на невысокие холмы, поросшие терновником и ивой. Небо было затянуто облаками, но дождя не было, а время от времени даже показывалось солнце.
– Тепло как, – ни к кому конкретно не обращаясь, промолвил на ходу Савва. – И ветер тоже теплый. Правда, какой‑то соленый, сырой.
– Морской. – Раничев усмехнулся. – Не так уж и далеко тут до моря.
– А вот, кажется, и тот замок! – останавливаясь на повороте, показал рукой Глеб.
Иван всмотрелся: мощные, сложенные из серых камней стены, перекидной мост, высокие зубчатые башни, ров. Рядом река, поля, рощи. А во‑он, чуть вдалеке, у реки – деревня. И, кажется, не одна. И мост.
– Тот замок, – всмотревшись, сузила глаза Ульяна. – Определенно тот.
Иван и сам хорошо различал трепещущие на ветру флаги на башнях. Ярко‑голубые, с серебряным… вот рисунка было не различить, да, скорее всего, орел.
– Ну, я думаю, заезжать не будем – не приглашают, да и некогда, – пошутил Иван и, махнув рукой, приказал: – Сворачиваем к мосту.
Как раз в этом месте, спускаясь по склону холма, дорога раздваивалась: прямо, к замку и направо, к мосту.
Выйдя из рощицы, повертка пошла лугом, полным разноцветных цветов – ромашек, колокольчиков, васильков, фиалок, анютиных глазок. Густо росли шалфей и пастушья сумка. Вокруг порхали бабочки, жужжали шмели и пчелы, а высоко в небе, широко расправив крылья и слегка покачиваясь, хищно высматривал добычу ястреб.
Мост охранялся двумя стражниками в круглых железных шлемах и бригантинах – обшитых бархатом металлических платинах‑кирасах. На бригантинах виднелся тот же герб, что и на флагах в замке – серебряный орел на лазоревом поле. Значит, мостик‑то принадлежал местному феодалу, тому, чей замок. Вольфраму фон Пес‑его‑знает‑кому. Иван заранее приготовил пару серебряных монет – за проезд через реку, несомненно, следовало платить, иначе с чего бы здесь ошивались стражники?
И в самом деле, завидев процессию, воины напряглись, схватившись за копья, но, когда путники подъехали ближе, расслабились. Один из них – постарше, с негустой рыжеватой бородкой, приветственно кивнув, что‑то произнес по‑немецки.
– Воины славного барона Вольфрама фон Хальца желают знать, кто мы такие? – быстро перевел Савва.
– Ну так ответь, как я учил, да заплати!
Не слезая с коня, Раничев подбоченился и бросил Савве пару серебрях.
– Мы – кастильцы, сопровождаем знаменитого миннезингера славного рыцаря дона Хуана Рамиреса да Силва.
– Кастильцы? Славный миннезингер? – переспросили стражники.
– Да, ищем замок рыцаря Здислава из Панена. Правильно ли едем? – Савва протянул воинам монеты.
– Правильно, – улыбнулся стражник. – Здислав из Панена – славный воин.
Взяв монеты, воины поклонились «знаменитому миннезингеру» и пожелали приятного пути.
– Да хранит вас Бог, – по‑латыни произнес Иван и тронул поводья коня. – На обратном пути обязательно заедем в ваш замок.
– Заезжайте. Хозяйка будет рада. Сам‑то барон нынче в Мариенбурге.
Величественно кивнув, Раничев проехал дальше. От реки дорога пошла в гору, а затем, пройдя березовой рощей, вновь спустилась вниз, на луга и снова уперлась в мост, который стоял, такое впечатление, просто на ровном месте – ни реки под ним видно не было, ни болотины, ни просто какой‑нибудь в меру глубокой лужи. Даже мелкой – и той не было! Несмотря на полное отсутствие луж, мост охранялся. Опять двое – в таких же бригантинах с серебряным орлом по лазоревому полю.
– Здравствуйте, славные воины барона Вольфрама фон Хальца! Кастильский рыцарь Хуан да Силва и его менестрели приветствуют вас!
И тут заплатили пару монет.
Снова дорога потянулась засеянными полями, перемежаемыми веселыми рощицами. Частенько встречались деревни, большие – в пять‑шесть дворов. Веселенькие беленые домики были крыты соломой, а многие – и черепицею. В розовых от клевера лугах паслись стада коров и овец. Белоголовые пастушки с любопытством посматривали на путников.
– Черт побери! – Раничев удивленно взглянул вперед. – Никак, еще один мост! Снова платить. Ну, Вольфрам, ну, черт – а не слишком ли ты жаден?
У моста как раз собралось человек десять, из них двое стражей со знакомыми лазоревыми гербами, остальные – вооруженные всадники в пластинчатых доспехах, с мечами, со щитами и копьями. На щитах виднелся лишь большой черный крест по белому фону – знак Тевтонского Ордена, увидав который Раничев непроизвольно насторожился – вот оно, начинается! Как бы не влипнуть. Настороженность его передалась и остальным – шагавшие впереди Савва с Глебом замедлили ход и вопросительно оглянулись, Ульяна же поправила висевший на поясе кинжал.
Один из крестоносных всадников был с непокрытой головой, в блестящих на солнце латах, так называемом «белом доспехе», полностью закрывающем тело полированными металлическими пластинами. Замечательная, надежная и очень дорогая вещь – Раничев искренне позавидовал ее обладателю. С плеч рыцаря ниспадал белый плащ с вышитым черным крестом, белые – истинно тевтонские – локоны падали на нагрудник, упрямый подбородок с небольшой ямочкой был чисто выбрит, светлые глаза смотрели на приближающихся менестрелей холодно, но без особой враждебности.
– Приветствую вас… – подъехав ближе, начал было Иван.
– Кто вы? – Рыцарь не дал ему договорить.
– Благочестивый идальго дон Хуан Мария Рамирес да Силва‑и‑Эспиноза Кастильский! – кивнув, горделиво произнес Раничев по‑латыни. – Я – менестрель, а мои песни и кантилены, думаю, известны многим.
– Рад встрече, дон Хуан, – на том же языке отвечал крестоносец. – Благородного человека видно издалека. Откуда, куда и с какой целью движетесь?
Иван подбоченился и тряхнул головой:
– С какой стати я должен отвечать? И кому? Это что – допрос?
– Нет, упаси боже. – Рыцарь перекрестился. Отразившееся в его доспехах солнце ударило Ивану в глаз. – Просто идет война, если вы не знали.
– Мы не видели на границе с Литвой войск.
– Война не с Литвой, с Польшей, впрочем… – Крестоносец явно выругался в адрес этих двух стран и тут же снова перекрестился. – О, Святая дева Мария, прости, что поганю свою речь ругательствами, но Витольд и Огелло не заслуживают ничего другого. – Он снова пристально посмотрел на Ивана. – Хоть сейчас и перемирие, однако в южных землях Ордена неспокойно. Боюсь, сейчас не до песен… Впрочем, вассалы Ордена, думаю, будут не прочь повеселиться. Забыл представиться – брат Гуго, барон фон Райхенбах, райхсгебитгер ордена рыцарей Святой Марии Тевтонской. – Брат Гуго слегка поклонился.
– Райхс… – Раничев запнулся и бросил взгляд на стоявшего рядом Глеба.
– Этот рыцарь входит в орденский совет, – быстро пояснил тот.
– Так я жду ответа, уважаемый дон Хуан, – положив руку на меч, напомнил фон Райхенбах.
А Раничев мучительно соображал, говорить ли правду? Здислав из Панена – явный поляк, хотя и вроде как вассал Ордена, но раз идет война с Польшей, то… Хотя какое дело гордому кастильскому идальго до какой‑то там Польши или Ордена? Ровным счетом никакого.
– Я еду во‑он в тот замок, любезнейший брат, думаю найти там приют и благодарных слушателей. – Иван кивнул на видневшуюся за лесом башню, над которой развевался бело‑красный флаг. – Говорят, рыцарь Здислав из Панена – большой любитель песен.
– Здислав из Панена – храбрый рыцарь и верный вассал Ордена, – неожиданно подобрел тевтонец. – Как, кстати, и многие из поляков, литовцев и венгров, живущих на нашей земле.
Ага, на вашей, как же! – не согласился про себя Раничев. – Местные племена пруссов вы уничтожили огнем и мечом, а их земли захватили себе.
Вслух же Иван, естественно, ничего такого не сказал, лишь чуть улыбнулся.
– Я и мои люди могут идти дальше?
– Идите… – Крестоносец кивнул. – Если желаете, почтеннейший дон Хуан, можете присоединиться к орденским войскам в поисках славы и доблести. Поможете святому делу, как и многие именитые рыцари со всего света!
– Я так и думал поступить, – тут же признался Иван. – Всю жизнь мечтал примкнуть к крестоносному воинству.
Вот здесь он не соврал ни капли! Где же еще отыскать владельцев нацистского пфеннига? В этом смысле доблестный рыцарь Здислав вполне может оказаться пустышкой. Вот тогда может понадобиться проникнуть в ряды орденских рыцарей.
– Вот только как мне это лучше сделать? – Раничев посмотрел прямо в глаза тевтонцу.
– Поезжайте в Мариенбург, – с улыбкой посоветовал тот. – Спросите в замке комтура или даже самого гроссмейстера, Ульриха фон Юнгингена – ему и представитесь. У вас есть с собой латы?
– У меня есть деньги, – усмехнулся Иван.
Фон Райхенбах кивнул:
– Ну и прекрасно! За деньги вы приобретете себе вполне достойное оружие, смею вам уверить, орденские оружейники – выше всяких похвал. Ну а уж на войне вернете все себе сторицей!
– Значит, найти комтура, – словно бы запоминая, переспросил Иван.
– Да‑да, комтура или гроссмейстера… – Рыцарь задумался. – Правда, им может быть не до вас – времена, сами знаете, какие. Вот что, как приедете, разыщите меня, а там уж придумаем что‑нибудь.
– Весьма вам благодарен, брат Гуго!
– Не стоит, – отмахнулся тевтонец. – Все мы, братья во Христе, должны помогать друг другу.
– Да, кому здесь заплатить за переезд?
– Заплатить? – Фон Райхенбах удивленно вскинул глаза и вдруг громко расхохотался. – Ах, заплатить?! А вы уже платили?
– Да, два раза – один раз, когда переезжали через реку, и второй у какого‑то странного мостика на ровном месте… Ну вот как и этот.
– И много платили?
– По два серебряных гроша!
– По два гроша? Ну и алчен же этот Вольфрам фон Хальц! Я, собственно, именно по этому делу и здесь, – пояснил рыцарь. – Много жалоб поступило в Мариенбург от купцов и свободных жителей. Фон Хальц незаконно настроил мостов, за проезд по которым дерет немалые деньги и тем чинит препятствия свободной торговле и передвижению жителей. Так не делается, жадность должна быть обуздана – закон есть закон. У нас очень мало ограничений – но те, что есть, должны исполняться неукоснительно! Вольфрам фон Хальц нарушил закон и будет наказан, несмотря на все свои боевые заслуги.
– Как же вы его накажете?
– Епитимья и штраф, довольно суровый. Эй… – Брат Гуго строго взглянул на стражников с лазурными гербами. – Верните этим людям две серебряные монеты – они явно лишние.
Приказ был тут же исполнен. Еще бы – ведь за членом орденского совета маячил с десяток вооруженных кнехтов!
– Проезжайте, – милостиво кивнул тевтонец. – И помни, дон Хуан, я обещал тебе покровительство – и обещание свое сдержу, можешь не сомневаться! Думаю, еще повоюем вместе!
– Обязательно! Любо идти в бой под водительством благородного и славного мужа! – вспомнил Иван на прощание какую‑то старую феодальную песню, безбожно исковеркав латынь.
– Закон – есть закон! – повторил Раничев, когда они уже отъехали довольно далеко от места нечаянной встречи. – Хорошо сказал тевтонец! Пусть будет мало законов – но те, что есть, должны всеми неукоснительно соблюдаться. Вот это я понимаю! Не то, что у нас – строгость законов российских компенсируется необязательностью их исполнения.

Замок орденского вассала славного рыцаря Здислава из Панена был не столь красив, сколь добротен. Предмостные укрепления, галереи на башнях и даже часть стен были срублены из крепких бревен. Высокая главная башня под бело‑красным флагом – донжон, – сложенная из серого камня, гордо возвышалась над всей округой. Ненамного ниже ее были и угловые башни с узенькими бойницами, забранными деревянными ставнями – для защиты лучников и арбалетчиков от солнечных лучей и излишне любопытных вражеских взглядов.
Едва небольшой отряд миннезингеров подступил к мосту, как из невысокой башенки высунулся бородатый воин в открытом шлеме.
– Что надо? – по‑немецки спросил он. – Вы кто и откуда?
Раничев счел ниже своего достоинства лично разговаривать с каким‑то простым воином, послал Савву, как наиболее представительного.
– Мой господин, дон Хуан да Силва, кастильский рыцарь и менестрель, по дороге в Мариенбург хочет просить приюта у хозяина этого славного замка.
– Рыцарь? Менестрель? Что есть – менестрель? – озаботился воин.
– Миннезингер, – быстро перевел Савва.
– А, так вы миннезингеры?! – дошло наконец до стражника. – Так бы сразу и сказали!
Из предмостного укрепления по узенькому мосточку в замок тотчас же кинулся молодой воин в блестящей кирасе и круглой железной каске.
– Думаю, хозяин обязательно примет вас, господа! – Страж ворот обнадежил путников и оказался прав – посланный с докладом юнец уже со всех ног несся обратно.
– Открывай ворота, Марек! Хозяин велел немедленно пропустить миннезингеров в замок.
Скрипнув, поднялась вверх решетка, распахнулись тяжелые, обитые толстыми железными полосами, створки. Дальше был узенький мостик над глубоким рвом, еще одни ворота, внутренний двор, лестница…
– Прошу вас! – Подбежавший воин учтиво подхватил коня под уздцы и помог Ивану спешиться.
На ведущей в донжон лестнице показался шикарно одетый старик, по всей видимости – мажордом‑управитель.
– Рад вас видеть, господа! – скрипучим голосом произнес он. – Хозяин как раз надумал обедать. Ждет… особенно – хозяйка.
Ульяна негромко фыркнула.
– Что ж. – Раничев оглянулся и, бросив на нее строгий взгляд, улыбнулся мажордому. – И мы будем рады знакомству!

Полутемные своды замка, казалось, уходили в небо. С прокопченных балок свисали боевые знамена – орденские и польские – на стенах висели щиты и копья. По длинному столу было разбросано свежее сено, источавшее приятный аромат высохших трав. Высокий человек с вислыми светлыми усами и небольшой бородкой, одетый в длинный стеганый гамбизон темно‑голубого фламандского бархата, увидав вошедших, поднялся с высокого резного кресла.
– Я, рыцарь Здислав из Панена, хозяин этого замка и всей здешней округи, рад приветствовать гостей из дальних земель. Прошу к столу, господа! Надеюсь, все твои люди, славный рыцарь Хуан, тоже принадлежат к благородному сословию?
Рыцарь говорил по‑немецки бегло, и стоявший рядом с Иваном Глеб едва успевал переводить.
– А как же! – Раничев чуть поклонился и обвел рукою слуг. – Это, – он показал на Глеба, – истинный кабальеро Гильермо… э… Уго Гильермо Чавес, из старинного и всем известного в Кастилии рода, младшей его ветви.
Иван говорил по‑латыни, но, судя по одобрительному взгляду хозяина замка, тот его очень хорошо понимал.
– Справа от него, светленький, Савий Фидель Кастро из Арагона, слева – молодой идальго Освальдо Камилл Съенфуэгос из Эстремадуры, ну а позади… позади – Ульян Че Гевара из Кадиса. Как ты, наверное, уже изволил заметить, о, доблестный сеньор Панен, все – истинно благородные люди, младшие отпрыски самых известных семейств, увы, обедневших.
– Не злато главное для благородного мужа, но знатность и древность рода!
Раничев искренне восхитился:
– Верно говоришь, рыцарь!
Збигнев усмехнулся в усы и гостеприимно развел руками:
– Прошу к столу. Садитесь и ни в чем себе не отказывайте. Вот моя супруга, пани Елена. – Рыцарь оглянулся на сидевшую рядом с ним даму в высоком остром колпаке с вуалью и нежно‑зеленом обтягивающем платье, которую уже давно исподволь рассматривал Раничев. Впрочем, и не он один. Колпак, к слову сказать, выглядел довольно нелепо – именно в таком в детских сказках любили изображать добрых волшебников и звездочетов, но платье… платье оказалось выше всяких похвал. Украшенное на рукавах меховыми вставками и золотой вышивкой, оно так облегало тело, что Ивану казалось, будто он хорошо различает соски на груди. А может, это и не казалось, а вправду было? Наверное… Широкий вырез почти полностью обнажал плечи и сходился лишь чуть повыше пупка, впрочем вся эта обнаженная прелесть была стыдливо – или, лучше сказать, игриво – затянута зеленоватой полупрозрачной вуалью, такой же, что спускалась с кончика колпака. Дама была молода, очень молода, особенно по сравнению с мужем – тому‑то явно было хорошо за тридцать, а вот его женушке – вряд ли больше двадцати пяти! Аристократически бледное лицо, чуть вздернутый носик, пухлые губки и глаза – огромные, блестящие, серые, они, словно сами по себе, с какой‑то затаенной насмешкой наблюдали за «доном Хуаном».
– А это – мой старший сын Александр. – Чуть наклонившись, хозяин замка обнял правой рукой красивого юношу лет семнадцати, несколько астеничного, с длинными светло‑русыми волосами, обрамляющими такое же бледное, как и у мачехи – ну кем она еще ему могла приходиться? – лицо. В голубых глазах юноши прыгали искорки любопытства.
– Александр – оруженосец моего соседа, барона Георга фон Эппла, у него и воспитывается, а сейчас вот гостит у меня.
– К сожалению, некогда долго гостить, господа. – Александр улыбнулся. – Думаю, перемирие скоро закончится. Да и так, из лесу иногда набегают язычники‑пруссы. Жгут, грабят, насилуют крестьян. Впрочем, что о них говорить… Отец, ты, кажется, решил угощать гостей словами?
– Ох, прошу извинить. – Здислав приложил руку к сердцу и громко хлопнул в ладоши.
Тут же появились слуги с подносами, закружили, ставя на стол разные вкусности: жаренные в мучном соусе перепела, заправленные конопляным маслом и шафраном каши, окорок, дичь, ковриги ржаного хлеба, выдержанное красное вино, бражицу.
– Мальчики мои едят быстро, – оторвавшись от окорока, заявил Раничев. – Сейчас запоют, заиграют.
– Вот и славно! – Глаза хозяев замка вспыхнули радостью. – Вот и послушаем.
Многочисленные слуги и домочадцы тоже с любопытством ждали концерта. Запив окорок брагой, Иван по обычаю сытно рыгнул и шутливо треснул по затылку сидевшего рядом Савву:
– Вы что, жрать сюда пришли?
Парни живо поскакали с мест, схватили аккуратно положенные в углу инструменты – лютню, свирель, колотушки и прочее. Ульяне достался кимвал.
Ударили струны, запела свирель, медью звякнул кимвал.

Скорблю душою я о том,
Что стольким имя жен даем.
Их голоса равно звучны,
Но многие ко лжи склонны… –

самозваные миннезингеры запели популярную лирическую балладу «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, вещицу, известную в здешних кругах, не меньше чем в свое время «Smoke On The Water» Deep Purple.

Немногие от лжи свободны, –

искоса поглядывая на молодую женушку, подпевал рыцарь Здислав.

Порядок так велит природный! –

та не осталась в стороне, видать, тоже хорошо знала песню.
Лишь юный Александр, оруженосец барона Георга фон Эппла, сидел молчком, не отрывая от мачехи грустного влюбленного взгляда. Да‑да, именно – влюбленного, уж кто‑кто, а «дон Хуан» в таких вещах разбирался!
Однако! Раничев в очередной раз перехватил тоскливый взгляд юноши и мысленно усмехнулся: наверное, в этом замке стоило половить рыбку…

Глава 9
Июнь 1410 г. Земли Тевтонского Ордена. Прекрасная пани

Увы, уж день настал,
Как он в ту ночь вздыхал,
Когда со мной лежал:
Уже светало.
Генрих фон Морунген

…в мутной воде!
За этот вечер Раничев выступил и сам, правда, пел по‑английски – когда‑то в школьном ансамбле Иван сотоварищи переиграл весь репертуар «Смоки», а потому и сейчас сбацать «что‑нибудь западное» для него проблемы не составляло. Английский, правда, не очень‑то походил на кастильское наречие, но это все же не русский, который здесь, в замке, вполне могли понимать. Ну а ежели б нашелся кто‑нибудь англоязычный, можно было б и соврать что‑нибудь типа того, что «благороднейший дон Хуан» долго странствовал по английскому королевству, вот и понабрался простонародных баллад, именно – простонародных, знать в Англии в это время говорила в основном по‑французски, несмотря на то что с Францией воевала – знаменитая Столетняя война, знаете ли…
За окнами замка в густой черноте ночи повисли загадочно мерцавшие звезды. Слуги зажгли факела и свечи, растопили камин – сразу стало заметно теплее, уютнее, да и вообще обстановка располагала к неспешной застольной беседе. Общались в основном по‑латыни, на том ее варианте, что повсеместно применялся в средневековье, хозяин замка лишь иногда бросал фразы на польском или немецком. Немецкий тут же переводил сидевший по правую руку от Раничева Савва, а польский Иван и так почти понимал. Рыцарь расспрашивал о Кастилии, и Раничеву здесь вовсе не приходилось врать, лишь вспоминать собственные скитания пятилетней давности, погоню, так сказать, по следам сеньора Клавихо – посла кастильского короля при Тимуре. С интересом выслушав рассказ, сын хозяина замка Александр, сославшись на данный обет, отправился перед сном помолиться, так что перед Раничевым теперь сидели двое – Здислав и его обворожительно юная жена Елена.
Вообще же Иван старался меньше рассказывать, а больше спрашивать самому, в конце концов именно ради этого он сюда и приехал. Пфенниг! Как он попал к Здиславу и вообще вспомнит ли рыцарь эту медную монетку?
Раничев незаметно перевел беседу в финансово‑экономическую плоскость: расспросил о крестьянах, о положении переселецев, об оброке и барщине, о торговле, ну и о многом подобном. На все вопросы гость получил вполне исчерпывающие ответы, в корне поколебавшие его прежние представления об орденском государстве. Вообще‑то Иван никогда специально тевтонцами не интересовался, так, просматривал походя еще в институте, при изучении деятельности Александра Невского и немецкой экспансии в Прибалтике, не более того. Знал, конечно, как и любой студент или школьник, что Тевтонский Орден – агрессивное, паразитирующее образование, острие меча Крестовых походов на Русь, инспирируемых папой римским, что псы‑рыцари спят и видят, как бы захватить Псков, Новгород, Польшу, Литву и все прочие земли. А тут узнал вдруг, что тевтонские рыцари не столько воины, сколько торговцы, причем достаточно опытные и умелые. Монополизировали торговлю янтарем, построили мощный флот, кстати, лучший на Балтике. Нажили, между прочим, большие богатства, вызывающие неприкрытую зависть той же Польши, архиепископа рижского, прочих ливонских и ганзейских городов. Да, Орден вел территориальную экспансию, но наряду с этим проводил и очень даже умную переселенческую политику, привлекая людей различными льготами и разумным законодательством. Даже крестьяне – и те четко знали, что с них может потребовать феодал, а чего нет, не говоря уже о чисто рыцарских отношениях, так называемой феодальной лестнице – Орден являлся сеньором для многих польских, литовских или венгерских рыцарей‑землевладельцев. И всех их подобное положение дел вполне устраивало – что‑то не очень‑то хотел Здислав из Панна обрести над собою власть польского короля Владислава – он же – Ягайло. По сути, Орден требовал от своих вассалов не нарушать закон и воевать, как это и положено верным вассалам. После беседы со Здиславом у Раничева осталось четкое ощущение того, что все те, кто держит земли, данные Орденом, независимо от национальности – поляки ли они, венгры, литовцы – будут защищать тевтонцев не только ради вассальной клятвы‑присяги, но и для личной выгоды. Не так‑то уж и плохо многим жилось под орденским покровительством, как это обычно описывалось в советских учебниках.
– Значит, Орден богат? – выслушав, уточнил Иван.
– Конечно, богат! – кивнул хозяин замка. – Я бы даже сказал – очень.
– Интересной монеткой расплатились с одним из моих парней. – Раничев крутнул на столе пфенниг и протянул его Здиславу. – Взгляни!
К огорчению Ивана, на лице рыцаря не отразилось никаких чувств. Без особого интереса рассмотрев монету, он вернул ее обратно и, пожав плечами, заявил, что, вообще‑то, похожие у него, наверное, и были, да он особенно не присматривался – чего присматриваться к медяхам? Было бы серебро – другое дело.
– Дайте‑ка мне взглянуть, уважаемый дон Хуан, – негромко попросила пани Елена, и Раничев галантно передал ей пфенниг.
– О! Да, кажется… Хотя нет, не помню. – Женщина – как показалось Ивану, с лукавством – взглянула на него и, оглянувшись на отвлекшегося на корм подбежавшей собаки мужа, быстро добавила: – Если вспомню, я пришлю за вами пажа, хорошо?
Раничев молча кивнул.
Обед – вместе с песнями, музыкой и беседою – затянулся далеко заполночь, и, только, когда где‑то во дворе прокукарекал петух, пани Елена повернулась к мужу:
– Пожалуй, нашим гостям пора отдохнуть.
– О, да. – Здислав кивнул. – Я лично провожу в покои славного дона Хуана! Прошу!
– А мои люди? – Раничев поднялся из‑за стола.
– О них позаботятся слуги. Думаю, твои миннезингеры не побрезгуют спать в одной комнате и на одной – но широкой – постели?
– О, нет, – ухмыльнулся Иван. – Конечно же, это их вполне устроит. Лишь бы было тепло и сухо.
Они поднялись по узкой винтовой лестнице почти под самую крышу, хозяин гостеприимно распахнул дверь, показывая «дону Хуану» покои. Узенькую, словно пенал, комнатку с высоким сводчатым потолком, освещал трепетный свет четырех свечей, по‑видимому, не так давно зажженных слугами. Из мебели в покоях имелась лишь массивная деревянная кровать под малиновым бархатным балдахином и небольшой столик с оловянным кувшином.
– Рейнвейн, – кивнув на кувшин, с улыбкой пояснил рыцарь. – Очень неплохое вино.
Пожелав гостю спокойной ночи, он удалился – на лестнице послышались быстрые удаляющиеся шаги. Скинув башмаки, Иван блаженно растянулся на ложе и, глотнув немного вина, принялся думать. Итак, пфенниг, похоже, никто не опознал… если не считать туманных обещаний пани Елены. Значит, что же? Значит, денежка все же не отсюда? Не из Восточной Пруссии? Хотя нет, Онциферу Гусле‑то с чего врать? Герб‑то он запомнил, и рыцарь, бросивший ему нацистский пфенниг, и есть хозяин этого замка! Ну не опознал, мало ли? Он‑то сам, Раничев, часто ли присматривался к медяхам? Тогда что же делать? Как поступить теперь? О чем расспрашивать? Иван усмехнулся – о том, не знаю о чем! Хм… А ведь и в самом деле, это выход. Если проникновение из будущего произошло здесь или где‑то рядом, то, наверное, можно бы ожидать каких‑либо описаний необычных событий, вернее, тех событий, которые показались очевидцам не совсем обычными. Например… Ну например, некто палил из автомата по воробьям! С чем будет ассоциироваться автоматная очередь у человека пятнадцатого века? С чем‑то похожим, пусть даже не очень. С дробью дождевых капель, с перестуком кузнечного молота, с…
Внизу, во внутреннем дворе замка вдруг заржали кони. Иван из чистого любопытства выглянул в небольшое оконце, больше напоминавшее бойницу. Богато одетый всадник выезжал со двора в сопровождении слуг. Кто это? Сам хозяин? Его сын Александр? И куда собрались посреди ночи? Впрочем, это их дело.
Иван снова потянулся к кувшину – больно уж вкусным оказалось вино. Не успел сделать глоток, как в дверь тихонько постучали. Раничев поначалу подумал – показалось, но нет, стук повторился. Распахнув дверь, Иван увидел перед собой смазливого мальчишку‑пажа в короткой красно‑белой курточке‑вамсе и узких чулках в такую же красно‑белую клеточку.
– Моя хозяйка желает видеть тебя, господин, – безбожно коверкая латынь, произнес паж. – Она говорит, что кое‑что вспомнила…
– Хорошо. – Раничев быстро натянул на ноги башмаки. – Идем.
Они спустились по лестнице вниз, не очень далеко, на один ярус; оглянувшись на гостя, паж осторожно постучал в дверь, из‑за которой послышался нежный женский голос.
– Я привел его, госпожа, – по‑немецки отозвался паж, но Раничев хорошо понял сказанное.
– Прошу, господин! – Мальчишка поклонился и отворил дверь.
В небольшом алькове, задрапированном зеленым бархатом, неярко горела большая восковая свеча, выхватывая из темноты широкое ложе, напротив которого краснели сгоревшие угли камина. Было жарко, даже душно, не помогало и распахнутое настежь оконце – такое, что, наверное, едва пролезла бы и кошка.
– Ты свободен, Генрих. – Пани Елена, в том самом зеленом соблазнительном платье, привстала с ложа. Паж молча поклонился и вышел, крепко прикрыв за собой дверь.
– Ах, друг мой. – Барышня перешла на латынь. – Ну наконец‑то!
Раничев если и удивился, то не подал виду. Что это – любовная игра? Так быстро? Или все же он чего‑то не понимает?
– Ну не стой у дверей, дон Хуан, проходи же! – Подбежав, женщина схватила вошедшего за руку. – Клянусь, твой трюк с монетой вполне удался. Кастильские рыцари все такие мастера на любовные интриги?
– Интрига? – Раничев и сам был заинтригован.
– Ну да! – весело расхохоталась пани Елена. – Ты ведь сказал про монету специально… чтоб… – Подойдя близко – очень‑очень близко – она заглянула Ивану в глаза. – Чтоб был повод зайти.
– И чтоб кое у кого был повод позвать, – не стал разочаровывать даму гость. Да и не хотелось, честно говоря, разочаровывать, когда вот оно все, совсем рядом – серые большие глаза, пухлые, чуть приоткрытые губы, обворожительно вздернутый носик… грудь, едва не вылезавшая из глубокого разреза – на этот раз – совсем без вуали. А волосы! Эти пышные золотистые волосы, стянутые узеньким ремешком… о, как они ниспадали на плечи! Раничев, конечно, был хорошим мужем, но… бывают в жизни такие моменты, когда любой мужик может потерять голову. Как говорили в одном известном и весьма любимом Иваном фильме – «нет такого мужа, который хоть на час не мечтал бы стать холостяком»!
– Иди же скорей сюда, дон Хуан. – Женщина обхватила Раничева за плечи, и тот, не выдержав, положил руки на тонкую талию.
– О! – в нетерпении задрожала пани. – Смелей, смелей… Нам никто не помешает, супруг уехал к любовнице, баронессе фон… А впрочем, ты ее все равно не знаешь. Жарко! – Хозяйка замка внезапно повернулась к Ивану спиной. – Развяжи мне завязки, сеньор кастилец!
Раничева уже не надо было упрашивать! Миг – и тяжелое платье с тихим шорохом сползло на пол, явив взору мнимого кастильца такой горячий соблазн, перед которым невозможно было бы устоять и герою. Иван и не стал геройствовать и, подхватив смеющуюся женщину на руки, понес к ложу…
О, как страстно стонала пани Елена, как извивалось в постели ее прекрасное молодое тело, как пылок был взор! Нимфа, древнегреческая нимфа, пришедшая из далеких веков!
Наконец и она устала… Застонав, вытянулась на ложе, прошептала лишь:
– О, дон Хуан! Если у вас в Кастилии все такие… Я бы очень хотела там жить!
Раничев улегся рядом, ласково гладя женщину по животу и груди. Надо же! Он и не ожидал, что все так случится. Хотя, наверное, эту молодую женщину можно понять. Вот только нельзя понять ее мужа, неужели он к ней безразличен?
– Здислав и баронесса Изольда фон Эппл давно любят друг друга, – словно подслушав мысли Ивана, промолвила прекрасная пани. – Еще с ранней юности. Я же, как ты наверное уже понял, любезнейший дон Хуан, мужа вовсе не люблю… хотя не отказываю никаким его прихотям. Однако он желает быть любимым… и он любим – но только не мною.
– Фон Эппл? – переспросил Раничев. – Это не к супругу ли баронессы отдан в оруженосцы ваш пасынок?
– Именно так! К Георгу фон Эпплу. Александр окружен там искренней заботой и вниманием. И он наследует этот замок и все земли. Мои же мальчики – Эрих и Хайнц – увы, останутся нищими. Если, конечно, Александр не погибнет в бою… О, нет, нет, я совсем не хочу его смерти! Александр – смелый и благородный юноша. – Пани Елена вздохнула. – И такой красивый.
– Я видел, как он смотрел на тебя, – тихо произнес Иван.
– Мальчик влюблен. – Женщина грустно расхохоталась. – Мы были с ним близки и не раз. И не только с ним… Ты хорошо слушаешь, дон Хуан! Без всякой дурацкой ревности. О, как только увижу красивого юношу или мужчину – ничем не могу себя удержать. Осуждаешь?
Иван улыбнулся:
– К чему? Осуждать женщину – тем более такую красивую – последнее дело для благородного рыцаря!
– Славно сказано! – Елена соскользнула с постели и, нагая, подошла к столику, прихватив бокалы с вином. – Вот за это сейчас и выпьем.
– С удовольствием.
Выпив, обворожительная паненка поставила бокал на пол и, крепко прижавшись к Ивану, ожгла его губы жарким затяжным поцелуем.

Кстати, Раничев не зря зашел, и дело не только в сексе, вернее, совсем даже не в нем – пани Елена все ж таки вспомнила про монету, тот самый пфенниг!
– Да, я уже видала такую, – улыбнулась она, внимательно рассматривая протянутую Иваном медяху. – И точно – в наших местах. То ли трактирщик ее дал вместо сдачи, то ли крестьяне принесли денежным оброком, то ли еще кто – бог весть. А ты зачем спрашиваешь, дон Хуан?
– Да так. – Раничев шутливо поцеловал женщину в нос. – Люблю все необычное.
– А что в ней необычного‑то? Орел, крест – правда, кривой – и что?
– А колосья? В сочетании с орлом – очень необычно. И форма, идеально круглая.
– Ох, дон Хуан. – Елена потерлась щекой о плечо Раничева. – Вы, мужчины, конечно, считаете нас, женщин, глупыми. Но ведь это чаще всего вовсе не так. Вот и с монетой – говоришь мне бог знает что – и хочешь, чтоб я поверила?
– Не хочешь, не верь, – меланхолично отозвался Иван, чем вызвал весьма одобрительный взгляд.
– Молодец, кастилец! Признался. – Паненка ухмыльнулась, встала на колени, изогнувшись, словно пантера. – Хочешь, скажу, зачем тебе знать о монете?
– Ну скажи. – Раничев спрятал улыбку – интересно было знать, что про него подумала хозяйка замка.
– Тебе нужно отыскать еще шесть таких, чтобы стало семь, – убежденным шепотом отозвалась красавица. – Это – афродизиак, любовно‑приворотные штуки. Соберешь семь монет, опустишь в воду – вот тебе и зелье, верно?
– Еще заклинание прочесть надо. – Ивана уже прямо‑таки распирал смех. – Айн, цвай, полицай… Ду хаст!
– Вот‑вот, дон Хуан, я так и знала! Все же ты честный человек. А насчет монеток… – Паненка заговорщически подмигнула. – Я поищу их для тебя, лады?
– Лады, прекрасная пани!
Иван не в силах был выносить уже этот сладострастный изгиб спины, грудь с твердыми налитыми сосками, серые огромные глаза, горящие любовным томлением…
Он ничего не сказал – лишь молча притянул к себе женщину. Та застонала…
Потом они допили вино и, позвав пажа, велели принести еще. Мальчишка‑паж вернулся быстро, умело наполнил бокалы, не обращая никакого внимания на происходящее.
– Хитрит, змей, – после его ухода расхохоталась Елена. – На самом‑то деле я ему очень нравлюсь – но маловат еще. Впрочем, год‑два и… Послушай‑ка, дон Хуан, обещай и мне дать попробовать любовного зелья!
– Сначала нужно монеты найти.
– Найдем! Чувствую, что найдем.
– Лена, ты полька? – Выпив еще вина, Иван совсем уж освоился, даже иногда, не замечая, переходил на русский, что прекрасную паненку, похоже, вовсе не волновало.
– О да, полька. И муж мой поляк.
– А имена детям дала – немецкие. Специально?
– Специально. – Пани Елена кивнула. – Подрастут, пойдут в вассалы Ордена, Бог даст, выслужат и землю, и крестьян. С немецкими‑то именами это куда как удобней получится.
Умна, что и говорить! Раничев одобрительно качнул головой и не смог сдержать вздоха. Неожиданно подумалось вдруг, что всем этим мечтам не суждено сбыться. Орден‑то скоро падет! Ну не падет – захиреет. Может, лучше бы польскими именами назвать сыновей? Хотя останется еще и Ливония, не нравится Польша, можно будет свалить туда. А впрочем, какое там – нравится не нравится, ведь здесь, в Восточной Пруссии, их родина, маленьких рыцарей, детей Здислава и Елены… которым практически никакого наследства не светит – замок и землю наследует старший сын.
Раничев налил еще вина и подошел к окну – светало. Похоже, пора было возвращаться к себе. Иван обернулся:
– Вчера по пути одна старуха рассказывала странные вещи. Будто кто‑то по ночам долбит, словно бы по железу – бах‑бах‑бах… Ничего подобного не слыхала?
– Сказки, – махнула рукой паненка. – Врет все твоя бабка. Если б было то – многие б слышали, не одна она. А уж тем более – я бы точно знала! Мне Августина, кормилица, все сплетни да слухи рассказывает.
– Ну!
– Вот те и ну, дон Хуан. Последний раз она рассказывала, будто на старой мельнице, у Зеевальде, дракон поселился! Никто его не видал, только слышали, как рычит. Громко так, страшно… да еще и зубами лязгает!
– Дракон?! – Раничев спинным мозгом почувствовал удачу. Вот оно! Самое что ни на есть необычное… если не просто слухи. – А Зеевальде – это что?
– Деревня, фон Эпплам принадлежит, а мельница – орденская. А что?
– Да так…
Иван посмотрел в окно – во внутреннем дворе замка снова заржали кони…

Глава 10
Июнь 1410 г. Восточная Пруссия. Люди в замке

Порой в вопросе иль в ответе
Был скрыт коварнейший силок.
Старались оба, кто как мог,
Друг друга изловить на слове.
Готфрид Страсбургский
«Тристан и Изольда»

…как видно, возвращался хозяин замка. Конечно же, от любовницы – куда еще можно ездить на ночь? Как ее? Баронесса Изольда фон Эппл. Бедная Елена… Впрочем, не такая уж и бедная.
– Увидимся завтра. – Пани Елена поцеловала гостя и, открыв дверь, позвала пажа: – Проводи.
Иван едва успел улечься, как за стеною, по лестнице загрохотали шаги.
– Прямо, как в том анекдоте, – ухмыльнулся Раничев. – Главное – вовремя смыться. А то была бы сцена: те же – и муж.
Он быстро уснул, хотя поначалу пытался продумать весь завтрашний день. Однако вместо мыслей в голову лезли какие‑то эротически‑фривольные образы, и Иван, мысленно махнув рукой, смежил веки, справедливо рассудив, что утро вечера мудренее.
Утром, при встрече в трапезной, пани Елена вела себя как ни в чем не бывало, даже не улыбнулась, лишь холодно кивнула Ивану и с какой‑то тоскою взглянула на Александра. Юноша молча сидел, уставившись взглядом в стол, бледный и, похоже, невыспавшийся.
– Что с тобой, сын мой? – озаботился Здислав. – Тебе нездоровится?
– Нет, отец. – Александр покачал головой. – Просто не выспался, всю ночь молился. Ты говорил, завтра у нас охота?
– Да. – Хозяин замка заулыбался. – Сказать по правде, я давно ждал этого дня. Приедут гости. Как кстати у нас оказались славные миннезингеры!
Раничев встав, приложил руку к сердцу и чуть склонил голову.
– А что за гости? – заинтересовался Александр. – Фон Эпплы?
– Да, и они тоже. – Кивнув, рыцарь пристально посмотрел на сына. – Ты хочешь сказать, что тебе пора возвращаться к барону?
– Идет война, отец! – Юноша вскинул глаза. – Ягайло с Витовтом мутят воду в Пруссии и Жемайтии. А я еще даже не рыцарь!
– Я верю, ты вскоре станешь им, сын мой! – встав, громко заявил Здислав. – И не посрамишь честь нашего древнего рода.
В ответ парень лишь склонил голову.
– У тебя есть еще пара дней, до того как возвратиться к барону, – напомнил ему отец. – Думаю, вы как раз и уедете вместе после охоты.
– Я думал передать приглашение…
– Я сам передам. – Здислав улыбнулся. – Поеду сейчас же. А ты, Александр, можешь пока выбрать себе в подарок любое оружие, которое здесь видишь! Что так недоверчиво посмотрел? Да‑да – любое! Ну, разумеется, кроме моего собственного меча.
– Спасибо, отец! – Не скрывая радости, юноша поклонился. – Клянусь Святой девой, я буду достойным твоего подарка!
– Не сомневаюсь!
Немного перекусив, хозяева замка и гости разошлись до вечера, сиречь, до обеда. Как заявил Здислав, гости – фон Эпплы и прочие – съедутся в замок завтра, с утра, а после охоты будет устроен пир, на котором господа миннезингеры явят свое искусство во всей ослепительнейшей красе.
– Ну если и не в ослепительнейшей, то в оглушительнейшей – точно, – вяло пошутил Раничев. – Уж постараемся.
– Как славно, дон Хуан, что ты вскоре познакомишься с моими друзьями. Они знают толк не только в войне, но и в песнях!
– Рад буду явить им музыку.
Рыцарь улыбнулся и, одернув темно‑красную котту, обвел рукой стены с развешенными на них арбалетами, копьями, саблями, щитами и прочими, волнующими взор любого мужчины вещами:
– И ты, дон Хуан, и все твои миннезингеры, могут выбрать здесь для охоты любое оружие. Какое понравится!
– Хорошо. – Иван поклонился и снова пошутил: – Надеюсь, мы не на перепелов будем охотиться?
– О, нет, – расхохотался хозяин замка. – На куда более крупную дичь.
Весь разговор шел попеременно то на латыни, то по‑немецки. Немецкие фразы тут же переводил Савва.
– Оружие – это хорошо, – выходя из трапезной, обернулся к нему Раничев. – Выберем. А чтоб до охоты не скучали, найду вам дело.
– Какое? – встрепенулся нетерпеливый Осип Рваное Ухо.
Иван еле сдержался, чтоб не щелкнуть его по носу.
– Придете после обедни в трапезную – узнаете.
Нарядившись в лучший костюм, украшенный золотой вышивкой и перьями, рыцарь Здислав из Панена уехал в сопровождении столь же принаряженной свиты, и замок вновь на какое‑то время остался без хозяина… зато с хозяйкой.
Которая, едва успев проводить мужа, прямо‑таки не отлипала от Александра. Юноша краснел и – было видно – не знал, куда деваться от такого внимания! Было похоже на то, что все хвастливые слова пани Елены о том, что у нее имелись какие‑то отношения с пасынком, являлись чистой воды ложью. Быть может, прекрасная паненка выдавала желаемое за действительное? Или – здесь что‑то другое? Иван почему‑то никак не мог отделаться от мысли о том, что красавица пани – человек с двойным дном. Вот почему‑то так показалось.
Возвращаясь обратно в трапезную, Раничев краем глаза увидел обоих – Елену и Александра – негромко разговаривающими у приоткрытой двери опочивальни и даже ощутил на миг что‑то вроде укола ревности, на которую, в общем‑то, не имел никакого права. Ну пани Елена, ну егоза! Все ей неймется…

В трапезной Иван первым делом прошелся вдоль стен, с большим интересом рассматривая оружие. И посмотреть было на что! Многочисленные копья, рогатины, сабли, кинжалы – разбегались глаза! Отдельно висели мечи – от коротких и широких, до огромных двуручных и так называемых «бастардов» – переходных – от одноручных к двуручным. Ясное дело, для охоты такие штуки не подходили, а вот висевшие напротив них арбалеты, наоборот, были бы в самый раз. Встав на цыпочки, Раничев снял со стены небольшой увесистый самострел, называемый на французский манер – кранекином – и отличавшийся от всех своих прочих собратьев способом натяжения тетивы, сиречь – орудием заряжания – кремальерой, – состоявшим из шестерни, ручки и некоей стальной штуковины – собственно кремальеры – похожей на так называемую «расческу» с помощью которой в автомобиле можно отодвигать и придвигать передние сиденья. Для такого типа арбалета, как и для того, что заряжался с помощью «козьей ноги», не было нужды упираться в землю, поэтому кранекин и считался кавалерийским самострелом. Удобная вещь.
Позади кто‑то стоял, Раничев давно уже ощущал на себе чей‑то внимательный взгляд и даже шаги слышал, но пока не оборачивался, поглощенный разглядыванием развешенного по стенам оружия. Да и чего оглядываться? Кто там может стоять? Наверняка кто‑то из своих, сопленосых – Осип, Глеб, Савва…
– Добрая вещь, – тихо произнесли сзади.
Иван обернулся и увидел Александра, разглядывавшего арбалетный ряд с таким же увлечением, как и он сам.
– Сколько раз видел все это и все же не могу насмотреться, – с улыбкой признался юноша. – Кранекин – неплохой выбор для охоты. Боюсь только, что заряжать его все же слишком долго.
Парень говорил по‑немецки, но его речь слово в слово переводил подошедший Савва.
– Жаль, здесь нет луков, – посетовал Раничев.
– Они на верхней площадке башни, проветриваются, чтоб не отсырели. Вообще‑то отец не хотел бы, чтоб брали луки. Не любит – какая, говорит, тут охота?
Александр неожиданно вздохнул, и Иван вдруг отчетливо ощутил, что юноша чем‑то сильно взволнован. Обычно бледное красивое лицо его на этот раз было покрыто каким‑то болезненным румянцем, а на нижней губе – явно искусанной – были заметны следы крови. А вчера – да и сегодня утром – парень производил впечатление меланхолика! Не с юной ли мачехой связан весь его взволнованный вид? Спросить? А зачем – из праздного любопытства? Не стоит портить отношения с сыном благородного рыцаря, давшего приют странствующим миннезингерам.
– И с чем же обычно охотится ваш отец?
Юноша пожал плечами.
– Рогатина, арбалет… иногда даже вот это. – Он показал рукой на странную пику, одновременно похожую и на палицу, верней, шестопер. Короткое древко, длинная железная втулка, точь‑в‑точь как у копья или пики, только эта втулка переходила не в острие, а в четыре спаянных меж собой трубки… О, боже! Да никак это почтеннейший предок револьвера! Жаль, только стволы не крутятся, но и без того – запас на четыре выстрела – изрядно! Конечно же, никакого курка, а вон и дырочки для запала. Правда, куда полетит выпущенное ядрышко диаметром примерно в сантиметр – никто не знает. Как говорилось в одном старом анекдоте – фирма гарантирует полную тайну полета пули!
– Вы умеете из нее стрелять, дон Хуан? – изумился Александр. – В таком случае – вы воистину очень храбрый рыцарь. Я бы даже сказал – безрассудный.
– Ну, Бог не выдаст, свинья не съест. – Раничев, как обычно, отшутился, не очень‑то обратив внимание на слова юноши, уж больно сильно хотелось опробовать штуковину в деле. Слова словами, а вот ежели несколько таких завести в вотчине да обучить воев стрелять – так милое дело! Ордынские шайки да и свои разбойнички десятой дорогой бы вотчину обходили.
Иван осведомился и насчет ядер и про порох‑зелье, получив прямой ответ, что раз в замке есть пушки, то, естественно, имеется к ним и зелье, а вот начет ядер столь маленького размера – надо будет посмотреть в подвале. В том же, где хранится и пороховое зелье.
– Так идем же скорее!
– Извините, почтеннейший дон Хуан, но вы в замке – чужой, – мягко, но непреклонно заметил парень. – А погреба и зелья – дело тайное, и – не подумайте ничего плохого – не стоит посвящать в столь деликатные вещи малознакомых людей.
– Вы абсолютно правы, герр Александр, – чуть поклонился Раничев. – И я бы на вашем месте поступил точно так же.
– Рад, что вы понимаете. И не беспокойтесь, дон Хуан, я лично принесу вам и ядра, и зелье… И вот еще что… – Парень замялся. – Вы здесь чужой и поэтому, верно, можете рассудить справедливо. После полудня приходите на смотровую площадку, я буду там… Вы ведь знаете латынь?
– О, да.
– Прекрасно. Ни к чему посвящать в некоторые вопросы лишних людей. – Сказав эти слова на латыни, Александр красноречивым взглядом показал на раничевских музыкантов, столпившихся в ожидании приказаний шефа. – Так я буду вас ждать.
– Приду обязательно!
Учтиво кивнув, юноша повернулся и быстро пошел прочь. Четкие шаги его отдались эхом под гулкими сводами трапезной. Скрипнула дверь…
– Так мы сегодня будем играть? – громыхнув брунчалкой, нетерпеливо осведомился Осип Рваное Ухо.
– Будем, но только вечером, за обедом. – Раничев обвел глазами всех четверых, и одна мысль терзала его – кто же, кто? Кто из них соглядатай, предатель? Глеб? Осип? Савва? Или все же – Ульяна? Как бы из проверить, как… Хотя была одна мысль… Ладно, попробовать, пожалуй, стоит!
– Вот что, братцы, – справившись с собой, обратился к музыкантам Иван. – Хорошо было бы, ежели б вы – кроме Ульяны, та не знает немецкого – завели обширные знакомства в этом уютном замке. Я имею в виду – знакомства среди подлого люда: воинов, поваров, конюхов.
– Я уже познакомился с пажом, Генрихом, – тут же похвастался Осип. – Занятный парень и так дико влюблен в свою госпожу! Полдня мне рассказывал, какая она красивая и добрая и как он ради нее готов на все.
– Не те сведения собираешь, паря! – живо охолонул его Раничев. – Расспрашивать вы должны обо всем непонятном, обо всех странностях, что случились здесь за последние полгода‑год. Ясно?
– Ясно, господине!
– Тогда вперед, не смею задерживать. У кого, как и что вы там раскопаете – ваше личные трудности. Но чтоб результат – был!
Отрядив таким образом сотрудничков на поиски «того, не знаю чего», Иван решительно направился к винтовой лестнице, намереваясь подняться на смотровую площадку донжона. Наверное, было еще рано для назначенной Александром встречи, но Раничеву хотелось осмотреться вокруг, провести, так сказать, рекогносцировку. Он дошел уже примерно до середины лестницы, как вдруг наткнулся на спускающегося пажа.
– Сир! – Завидев Раничева, с поклоном произнес он. – Госпожа желает видеть вас для важной беседы.
О как! Для беседы! Иван мысленно потер руки. Что ж, пойдем. Будем надеяться, беседа не очень затянется, хотя… кто его знает?
Прекрасная паненка была настроена решительно, что Раничев понял сразу, едва только вошел. Она стояла у окна, завернувшись в кроваво‑красный, падающий складками плащ, и порывы ветра трепали ее золотистые волосы.
– Спасибо, Генрих, можешь идти, – поблагодарила она пажа, и тот, низко поклонившись, бесшумно исчез за дверью. О, какой восхищенно‑влюбленный взгляд бросил на свою госпожу этот смазливый мальчишка!
– Наконец‑то мы снова с тобою одни, дон Хуан! – резко выпалив фразу, пани Елена сбросила на пол плащ, под которым не имелось совершенно никакой одежды, если не считать белой шелковистой кожи, изящной линии талии, крутых бедер и налитой любовным томлением груди с крупными коричневыми сосками.
Не говоря больше ни слова, паненка обняла гостя и, поцеловав в губы, принялась быстро и умело его раздевать. Иван обхватил стройный стан руками, погладил женщину по спине, та подпрыгнула, обхватив его ногами – и оба повалились на мягкое, устланное перинами ложе…
Да, в этом замке не любят тратить время зря! – разваливаясь на подушках, подумал Иван. – А вообще что‑то в этом есть… Чтоб вот так, без всяких прелюдий…
– Милый друг мой, – изогнувшись, словно кошка, женщина прильнула к Раничеву. – Меня сильно обидели…
– Кто же?
Пани Елена словно бы не слышала вопрос и продолжала:
– Я хочу знать – смог бы ты, дон Хуан, при нужде оказать мне помощь?
– Помощь? – Раничев улыбнулся. – Любую!
– Один человек угрожает мне… уже давно. О, он… он хочет обвинить меня в колдовстве!
– Да неужели? Не очень‑то ты похожа на колдунью.
– Не смейся, мой друг, не надо… Это очень серьезное обвинение. Я боюсь, что меня сожгут!
– Вот как? – Раничев погладил женщину по плечу. – Так ты ведьма?
– Не шути так!
– Ничего милая, – снова не удержался Иван. – И тебя вылечат, и меня вылечат… Говори, что делать‑то?
– Нужно убить! – холодно произнесла пани. – Убить моего врага. Увы, мой муж этого сделать не сможет. Как раз завтра мой враг будет у нас на охоте… Удобный случай.
Раничев скривил губы. Ничего себе заявочки у этой дамы! Без году неделя знакомы, а уже вербует в киллеры. Однако отталкивать даму не нужно, даже опасно – такие предложения обычно без подстраховки не делаются. Кто знает, не стоит ли сейчас кто‑нибудь хоть вот там, в углу, за портьерой? Не сжимает ли в руках настороженный арбалет? Нужно соглашаться, выбора‑то, по сути, нет. Только вот насчет завтрашней охоты – не слишком ли рано? Скажем, предложить пристукнуть вражину где‑нибудь дней через пять – к этому времени уж наверняка можно будет убраться отсюда куда подальше.
Иван состроил на лице горделивую улыбку:
– Ради тебя, пани Елена, я готов на все! Убить? Хорошо! Покажи мне врага – и я разорву его на куски!
– О, дон Хуан! – Простонав, прекрасная паненка набросилась на Раничева с неугасаемым пылом нешуточной страсти. Гибкое молодое тело женщины изгибалось в немыслимых позах, грудь была плотна и упруга, огромные серые глаза сияли, словно тысячи солнц!

– Однако, – Раничев наконец уселся на ложе, – ты же должна понимать, дорогая, такие дела с кондачка не решаются… Нет‑нет, я не отказываюсь. Но – совершить возмездие уже завтра, на охоте? Подвергнуть такое дело вихрю нелепых случайностей? Нет, это было бы недостойно!
– Ты все правильно сказал, дон Хуан. – Пани Елена подперла подбородок рукою. – Только вот, боюсь, у нас совсем нет времени!
– Нет времени? – Иван лихорадочно соображал, как выкрутиться. – Кто же этот враг?
– Это… Он тебе незнаком. На охоте ты узнаешь его по алому плащу с золотым оленем.
– Золотой олень… Но ведь это…
– Да, это наш герб! – Пани Елена громко…

Глава 11
Июнь 1410 г. Восточная Пруссия. Охота

Героев в лес дремучий помчали скакуны.
Взял Гунтер на охоту с собой весь цвет страны…
«Песнь о Нибелунгах»

…расхохоталась.

Иван покинул хозяйку замка обескураженным. Кто бы ни был этот таинственный рыцарь в алом плаще с золотым оленем, какие бы отношения ни связывали его с прекрасной паненкой, а все же вот так, ни с того ни с сего, становиться убийцей было негоже. Сексуальные отношения еще не повод, чтобы лишать кого‑либо жизни. Нужно было срочно что‑то придумать.
Погруженный в раздумья, Раничев поднялся на смотровую площадку донжона, увы, пустую, если не считать часового в блестящей кирасе и шлеме. Как выяснилось, молодой герр Александр сюда тоже поднимался и долгое время стоял, любовался окрестностями и словно бы кого‑то ждал. Но вот, видать, не дождался, ушел. Иван кивнул. Спрашивать часового, куда именно ушел Александр, не имело смысла – сын хозяина замка вряд ли посвятил в свои планы простого воина.
Вечерело, на окружавшие замок поля опускались золотистые сумерки. Редкие желто‑синие облака медленно плыли по небу в сторону польской границы, за лесом виднелись далекие огни деревень: Танненберга, Людвигсдорфа, Грюнвальда. За лесом тускло поблескивала река и узкое, вытянутое в длину озеро; кажется, оно назвалось Любень.
Полюбовавшись закатом, Раничев спустился в предоставленные ему покои для знатных гостей, сел на кровать, вытянув ноги. В углу, прислоненная к стенке, стояла четырехствольная ручница, оружие завтрашней охоты, но никак не убийства. Да и насчет охоты… уж больно сложно куда‑либо попасть из этакой штуки. Иван‑то выбрал ее вовсе не для того, чтобы поражать гостей и хозяев собственной меткостью, а чтобы получше разобраться в принципах применения, опробовать да решить – заводить ли подобное оружие у себя в вотчине или не стоит? Кстати… Можно и оправдаться перед пани Еленой – сказать, дескать, целился, стрелял, да вот незадача – промазал! Ответом, скорее всего, будет лишь презрительное молчание, да и черт с ним! Что ему с этой любвеобильной паненкой, детей вместе крестить? Да и так пора выбираться отсюда – уж слишком засиделись мнимые «миннезингеры» в сем гостеприимном замке, а к делу между тем не приблизились ни на шаг.
В дверь постучались. Не сказать, чтоб неожиданно, в принципе Раничев ждал визита: либо посланца хозяйки с кое‑какими вещами, либо молодого господина Александра.
– Войдите! – Иван заранее натянул на лицо улыбку.
Это оказался посланец, тот самый смазливый паж, Генрих, мальчишка лет двенадцати с узким, обрамленным длинными темнорусыми волосами лицом и вечно томным взглядом, очень похожий на знаменитый средневековый «портрет мальчика», словно бы с Генриха его и писали.
Что‑то сказав по‑немецки, паж осторожно поставил на прикроватный столик принесенные с собой письменные принадлежности: перо, чернильницу, пресс для высушивания чернил и чистый пергаментный лист, все явно недешевое – пани Елена не экономила на просьбе гостя.
Поклонившись, мальчишка скользнул равнодушным взглядом по стоявшей в углу ручнице и, попрощавшись, вышел. Иван же, прихватив с собой все принесенное Генрихом, быстро отправился в трапезную, а оттуда – в людскую, где обнаружил одного из своих «миннезингеров» – рыжего Осипа Рваное Ухо.
– Ну? – строго спросил его Раничев.
– Сегодня познакомился с поваром и его помощниками, вечером зван на беседу, – тут же доложил парень. – Чувствую, уж точно узнаю что‑нибудь этакое!
– С чего бы это подобные чувства? – удивился Иван.
Осип подбоченился:
– А как же! Повар с поварятами тоже страсть как хотят послушать россказней о дальних странах, вот я им и обещал рассказать. А взамен, говорю, и вы мне чего‑нибудь расскажите этакого, страшненького да необычайного. Расскажем, сказали, да так, что зубами от страха всю ночь стучать будешь! Это они – мне?! В общем, у них тут на заброшенной мельнице какие‑то жуткие дела творятся.
– Какие дела? – Раничев насторожился.
– А вот вечером и узнаю.
– Добро. А где все наши?
– Да кто где, – махнул рукой Осип. – Саввушка к воинам побежал, Глеб – со слугами, а Ульяна то ли в птичник пошла, то ли на конюшню. Хотя от нее‑то толку маловато будет – немецкую речь плоховато знает, через слово только и разбирает, а то и через два. Плохо в дороге учила!
Иван непроизвольно вздрогнул. Что это хочет сказать Осип? Что имеет в виду, говоря об Ульяне? Видел, что произошло между нею и Раничевым той самой ночью? Если видел, то, значит, он и есть предатель! Впрочем, все равно подозрения пока слабенькие, мутные, так и любого можно подозревать. Вот сегодня и проверим!
– Вот что, Осип. – Раничев положил руку на плечо парня. – Вы тут особенно не мелькайте – верховские купцы мимо замка едут, могут и заглянуть в гости – им хозяин чего‑то там должен, так что не вздумайте меж собой ляпнуть чего по‑русски.
– Купцы? – поморгал глазами парень. – Какие еще купцы?
– Я ж говорю, верховские. Одоевские иль калужцы.
– Почти земляки.
– Так ты сейчас сбегай, найди всех наших да предупреди, чтоб не болтали.
Понятливо кивнув, Осип мигом убег. Раничев походил взад‑вперед, дожидаясь возвращения парня, а дождавшись, ухмыльнулся:
– Отбой. Купцы сюда не заедут, а долг хозяйский завтра раненько утречком паж, Генрих, свезет. Так всем и передай, чтоб зря не боялись.
Парень снова кивнул:
– Как скажешь, боярин.
Раничев вышел во двор, остановился, глядя на зацепившийся за зубцы стен месяц. Улыбнулся. Пожалуй, пора было подниматься в трапезную, к обеду – да вот и хозяин, Здислав, как раз вернулся – весело, с хохотом, с прибаутками. Видать, не зря проехался по соседям.
– А, дон Хуан. – Хозяин замка спешился, бросив поводья коня слугам. – Как настрой на завтрашнюю охоту?
– Жду с нетерпением, – вполне искренне отозвался Иван.
За обедом – по традиции обеды в феодальных замках того времени начинались довольно поздно и плавно перетекали в ужины – почему‑то не было видно Александра. Раничев даже поинтересовался, где молодой герр, уж, не дай бог, не заболел ли?
– Да, и в самом деле, где? – эхом повторила вопрос пани Елена. На этот раз на ней было платье из фиолетового бархата, расшитое серебром, с низким соблазнительным лифом и такими узкими рукавами, что их невозможно было просто снять – для того имелась шнуровка. Точеную шею молодой женщины украшала изящная золотая цепь с яшмовым ковчежцем, в котором, скорее всего, находилась какая‑то реликвия, талисман типа щепок от креста, на котором был распят Иисус, частички нетленных мощей какого‑нибудь праведника или сушеного египетского жука‑скарабея.
– Александр решил с самого утра осмотреть места для охоты, – довольным голосом поведал Здислав. – Вполне разумная мысль. Заночует в лесу, чтоб не терять времени.
– Один? – изумилась пани.
Рыцарь покачал головой:
– Нет, с ним довольно много слуг. Мы встретили их по пути. Я, конечно, был несколько удивлен, но не стал отговаривать, пусть проверяют.
Раничев вздохнул: эх, Александр, Александр, и что ж такое ты хотел сказать? Жаль, так и не поговорили. Что ж, будет время и завтра, после охоты или во время оной.
Наскоро подкрепившись, музыканты по знаку Ивана вышли из‑за стола и взяли инструменты.
– Умеете играть немецкие плясовые? – неожиданно поинтересовался хозяин замка. – Завтра будет много гостей, устроим пляски.
– Умеете? – обернувшись, Иван повторил вопрос и подмигнул, мол, не робейте.
– Сыграем, – за всех отозвался Савва. – Завтра вот с утра еще поиграем, пока никого не будет… Хорошо б было, если б уважаемый рыцарь напел мотив.
– Мотив? – Здислав хохотнул. – Ну это можно…
Он засвистел, отбивая такт ударами кулака по столу, и Савва с Глебом тут же подхватили мелодию – у обоих парней явно имелся музыкальный талант, чего, увы, нельзя было сказать ни об Осипе, ни об Ульяне. Те просто стучали брунчалками – Ульяна вполне попадала в мотив, а вот Осип… Одно слово – Рваное Ухо. Видать, медведь наступил.
Все время обеда Раничев искоса посматривал на Елену, откровенно любуясь ее молодой красотою. Тонкие черты лица, огромные серые глаза, высокая грудь, точеная талия, милый, чуть вздернутый носик… Что же еще нужно этому пану Здиславу?! Какая, к черту, любовница, когда тут такая жена, что… Хотя здесь, наверное, тот самый случай, когда любовь зла.
На этот раз за столом долго не засиделись, всем хотелось получше выспаться перед завтрашней охотой. Галантно пожелав спокойной ночи хозяину и хозяйке, «дон Хуан» кликнул своих «миннезингеров», и те, не бросая своих инструментов, пошли вслед за ним в покои для почетных гостей. Все, кроме Осипа, тот как раз отпросился к поварам.
– Ну, – едва войдя, сразу же оглянулся Иван. – Выкладывайте, что узнали?
– Да мы…
– Да я…
– А вот я…
– Цыц! – Раничев сдвинул брови. – Попрошу высказываться по очереди. Сперва, гм… допустим ты, Савва.
– Значит так. – Выйдя на середину комнаты, Савва откинул с глаз светлую челку. – Стражи, что отдыхали после службы, разговаривали со мной неохотно, однако ж одного все же удалось разговорить – рыбак оказался. В смысле не сам по себе рыбак, а время от времени, больше для удовольствия, чем для прибытка. Вот и я рыбаком прикинулся. Хотя, наверное, и прикидываться‑то не пришлось, сам это дело люблю… бывало, на уду такого язя вытащишь, что диву даешься. А вот как‑то раз…
– Короче, Склифосовский, – жестко перебил Иван. – Что тебе рассказал тот рыбак?
– Угу, – кивнул Савва. – Вот я и говорю… Ловил он как‑то рыбу на плотине у старой мельницы, поймал голавля, язя, двух подъязков, а как стал третьего вытаскивать – опп! Услыхал такое жуткое рычание, что бежал со всех ног прочь, позабыв про рыбу! А ведь этот парень вовсе не робкого десятка, воин!
– Всего‑то рычание?
– Всего‑то. – Рассказчик развел руками. – Но говорит, очень было страшно!
– Добро, – потер ладони Раничев. – Больше ничего воин твой не рассказывал?
– Нет.
– Тогда теперь ты, Глеб.
Писец откашлялся и довольно толково доложил о беседе с «подлым людом», сиречь с конюхами, плотниками, постельничими и прочими слугами. Все они, как один, твердили о каких‑то жутких и непонятных вещах, творящихся по ночам у старой мельницы.
– И Августа‑кормилица старую мельницу нехорошо поминала, – тихо сказала Ульяна. – Она по‑польски говорит, не все понятно.
– Та‑а‑ак, – подвел итог Раничев. – А ну‑ка подробнее!
А вот подробнее не получилось. Похоже, и впрямь, никто из рассказчиков ничего толком не знал и лично не видел, а только передавал слухи. Все сходились в одном – рычание, лязг, какой‑то жуткий – «словно из ада» – запах. И больше никакой конкретики не было! Оставалась, правда, еще надежда на Осипа… Которую, увы, Рваное Ухо не оправдал. Вернувшись от поваров, рассказал то же самое почти слово в слово. Выслушав, Иван лишь покачал головой да, хмыкнув, поинтересовался мельницей – где именно расположена да кому принадлежит?
– Расположена на реке у деревни Зеевальде.
– Да нет же, не у самой деревни, в отдалении, ближе к озеру!
– Так я и говорю – у озера!
– Цыц! Чья мельница‑то?
– Орденская. Но заброшенная – там колесо да плотину чинить надо, орденские братья уже приезжали, осматривали, так что, наверное, скоро починят.
– Так… – Раничев выпроводил ребят и задумчиво уселся на ложе: по всему выходило, следует немедленно заняться мельницей! Может быть, даже завтра, на охоте. А что, притвориться, что заблудился, а сам – спуститься с холмов к реке – ее из замка видно, – а там вдоль по течению выйти к озеру. Мельница не иголка, отыщется.
Иван не ложился, ждал одного визита. Зажег свечку да все мерил покои шагами, думал. Если сейчас все разъяснится, выяснится, кто предатель, то – что? Как себе вести с соглядатаем? Избавиться, предварительно допросив, или повести игру потоньше?
Ага, вот наконец‑то стук!
Иван быстро отворил дверь, впуская в покои пажа.
– Входи, Генрих. Ну как?
Мальчишка молча протянул свиток.
– «Великому князю рязанскому Федору Олеговичу челом бьем. О том скажем: Ивашко‑боярин, коего ты посылал с важным делом, отложился к орденским немцам, православную Христову веру предав. Оттого многие убытки княжеству будут. Челом бьют верные слуги твои – Осип Рваное Ухо, Глеб Мелентьев, писец, приказчик Савва да девица Ульяна». – Прочитав, Раничев покачал головой: ну и ну! Хитер, собака, хитер, ишь как обставился – сразу четырьмя именами подписался. Зачем? Мог ведь и вообще не именоваться никак. Видать, для большей достоверности: вот, мол, сему раничевскому предательству и свидетели имеются, аж целых четверо! Хитер…
Иван быстро взглянул на пажа.
– Кто передал письмо?
– Никто. – Генрих пожал плечами. – Лежало на столе в людской, сверху приписана просьба – передать русским купцам, и деньги – два талера. Солидная сумма, дон Хуан! Отдать вам?
– Оставь себе, парень.
– Так я правильно выполнил просьбу?
– Правильно. Ступай, ступай… Передай своей госпоже мое большое спасибо.
Поклонившись, паж вышел, и Раничев, не сдерживая больше гнева, с яростью бросил письмо на пол:
– Ну хитер, гад! Хитер…

А юный паж между тем, как верный слуга, отправился с докладом к хозяйке. Остановившись у двери, расчесал костяным гребнем волосы, постучал.
– Генрих, ты?
– О да, прекраснейшая из прекрасных.
– Входи же, не стой.
Паж вошел… и столбом застыл на пороге: прекрасная госпожа стояла перед ним почти что нагая, в сиреневой полупрозрачной накидке из тончайшей ткани, отнюдь не скрывавшей всех манящих прелестей ее обладательницы.
– Ну что же ты стоишь, мой верный Генрих? Докладывай. Ты отдал перехваченное письмо дону Хуану?
– Отдал, – справившись со смущением, кивнул паж.
– Ну‑ну, не надо смотреть в пол. Или я недостойна твоего взгляда?
Пани Елена двумя пальцами взяла пажа за подбородок и, чуть наклонившись, неожиданно поцеловала его прямо в губы.
– О… – не в силах поверить в случившееся, прошептал тот. – О, божественная…
– Ты хочешь сказать, что готов ради меня на все? Не правда ли, верный Генрих?
– О, да, да… На все… На многое…
– А ведь у меня есть к тебе одна просьба.
Паж упал на левое колено и приложил руку к сердцу.
– Я выполню все, моя госпожа, все, что бы ты ни попросила! Пусть даже ради этого мне придется расстаться с жизнью!
– Милый мальчик… Мне вовсе не нужна твоя жизнь… ведь ты меня так любишь… Вот, возьми.
Прекрасная паненка протянула влюбленному мальчишке короткую железную трубку – ручницу:
– Ты ведь умеешь стрелять?

* * *

Генрих вышел от своей госпожи красный, словно вареный рак. Душа его была полна греховных иллюзий, ведь красавица пани так много обещала ему, что… О, будь, что будет!
Парень так замечтался, что едва не позабыл просьбу своей возлюбленной дамы, вспомнил уже, когда разделся и забрался в постель. Обрадованный – что все же не забыл, вспомнил – накинул на плечи плащ, босиком спустился к людской, подозвав первого же попавшегося на пути слугу:
– Передай конюху – пусть срочно зайдет к госпоже!

Уже с самого раннего утра в замок съехались гости. В глазах рябило от пестрых костюмов знати и их челяди. Разноцветные суконные вамсы соседствовали с бархатными колетами и коттами, те – с расшитыми гербами плащами, синими, зелеными, алыми беретами, украшенными фазаньими перьями, с дорогими попонами, с усыпанной драгоценными камнями упряжью. Некоторые гербы Раничев уже видел и раньше – взять вот хоть того серебряного орла на лазоревом поле, что красовался на низеньком толстячке с улыбчивым, выбритым до синевы, лицом записного пройдохи. Иван не помнил, как звали сего доблестного рыцаря, да и не очень‑то ему было нужно помнить.
Вот на вороном коне проскакал к гостям хозяин, Здислав из Панева, в щегольском синем плаще с собольей оторочкой, в шапке, щедро усыпанной жемчугом. Остановившись, спешился, с любезной улыбкой встречая только что въехавшую в ворота замка пару – высокого худощавого мужчину с длинной рыжей бородой и красивую женщину с пронзительно синим взглядом. По тому, как рыцарь Здислав смотрел на нее, по не сходившей с его уст улыбке, Иван догадался, что женщина эта не кто иная, как пресловутая баронесса Изольда фон Эппл. А высокий мужчина, не иначе, ее дражайший супруг с ветвистыми, как у оленя, рогами.
– А где же мой верный оруженосец Александр? – громко спросил мужчина, и Раничев понял, что не ошибся.
– Он ждет нас у лисьих нор, – пояснил пан Здислав. – Надеюсь, мы сегодня прекрасно проведем время. У меня, кстати, гостят миннезингеры! Позвольте представить вам знатного кастильского рыцаря дона Хуана!
Раничев сдержанно поклонился.
Затрубили трубы, залаяли поджарые охотничьи псы, и пестрая кавалькада всадников весело и неудержимо понеслась к лесу.
Иван ехал в самом конце, собственно, его ведь не очень‑то интересовала охота. Мельница – вот бы что осмотреть, проверить! И еще… Незнакомца в алом плаще с золотым оленем среди толпы всадников не было! Что ж, оно и к лучшему, не придется ничего выдумывать – на нет, как говорится, и суда нет.
Подумав так, Иван несколько повеселел и, поддавшись общему веселью, взял лошадь в шпоры, быстро нагнав радостно несущуюся кавалькаду. Прямо перед ним, на белом иноходце, скакала пани Елена. Стянутые лишь тоненьким ремешком волосы ее вились на ветру золотистой неудержимой бурей. Рядом с ней, почти стремя в стремя, ехал паж Генрих в узенькой зеленой курточке, обшитой рыжим беличьим мехом, а уж за ним скакали слуги.
– Эгей! – Иван помахал рукою, с удовольствием увидев, как прекрасная паненка, повернув голову, с улыбкой помахала в ответ.
Охотники постепенно разделились на несколько групп, каждая из которых пыталась опередить соперников на пути к лесу, где уже дожидались загонщики. Интересно, кого будут бить? Лису, кабана, оленей? Впрочем, честно сказать, Раничева это занимало мало. Куда больше интересовала мельница.
– Где река? – на ходу спросил он какого‑то угрюмого парня, кажется, конюха или стремянного.
– Там, – махнув рукой влево, с ухмылкой ответил тот.
Иван придержал коня и – потихоньку‑полегоньку, – повернув влево, двинулся по узкой тропинке. Синело над головой небо, чистое, без единого облачка, вокруг густо росли высокие папоротники, ивы и клены.
Очутившись на широкой поляне, Иван не удержался от искуса испытать свое оружие.
Долго заряжал, отмеривая специальными мерками порох, забил пыжи, а уж поверх них – маленькие железные ядрышки. Зажег фитиль, прицелился, нет, целиться тут было невозможно, просто направил оружие в старый пень…
Бабах!
Выстрел прозвучал настолько громко, что у Раничева заложило уши. Покрутив головой, он поднес фитиль к следующему стволу…
Бабах! Бабах! Бабах!
Выпустил одну за другой все четыре ядра. А пню – хоть бы что! Ну хоть бы один выстрел – в цель. Куда там… Вот уж воистину – «фирма гарантирует полную тайну полета пули».
Раздраженно плюнув, Раничев покачал головой и, пнув пень ногою, отправился дальше.
Чем дальше он углублялся в лес, тем больше попадалось на пути вековых дубов и вязов. Да и тропинка становилась все уже, местами даже приходилось продираться сквозь такие заросли, что Иван не без оснований опасался сверзиться с седла вниз, зацепившись за какую‑нибудь ветку. Пока Бог миловал, однако следовало быть осторожней. Неплохо бы и проверить, а в правильном ли направлении он движется? Действительно ли впереди река?
Раничев выбрал небольшую полянку, спешился и, привязав коня к ближайшему дереву, пошел вперед, обходя стороною глубокий овраг. Шел, шел – и вышел‑таки к неширокой дороге, вполне пригодной для проезда груженных зерном и мукою возов! Где‑то рядом, не умолкая, колотил по дереву дятел, нудно куковала кукушка, и вот прямо, можно сказать, из‑под ног, выпорхнула какая‑то пичужка. Иван инстинктивно дернулся в сторону, отвел глаза… И замер! Взгляд его, словно сам собою, отметил какую‑то несуразность, то, чего ну никак не могло быть на этой полузаброшенной дороге, уходящей в болотную гать. Какие‑то параллельные следы… Нет, не тележные…
Следы гусениц!!!
Трактор?
Нет, скорей – танк!
– Добрый день, дон Хуан! – негромко произнесли за спиною. – Кажется…

Глава 12
Июнь 1410 г. Восточная Прусия. Паж

Назад за Рейн вернулся лишь с сумерками двор,
Едва ль охота хуже бывала до сих пор.
«Песнь о Нибелунгах»

…вы немного сбились с пути?
– О да. – Узнав орденского рыцаря Гуго фон Райхенбаха, Раничев скрыл удивление под широкой улыбкой. – Брат Гуго тоже приглашен на охоту?
Тевтонец скривился:
– Меня не очень‑то занимают мирские развлечения, дон Хуан. Я был здесь недалеко по делам Ордена, а теперь вот вынужден расследовать убийство.
– Убийство?!
– Да, оно совсем недавно произошло. Здесь, на охоте. Скорее всего – несчастный случай.
– И кто же убит? – тихо спросил Иван.
Ответ рыцаря словно поразил его громом:
– Александр, сын Здислава из Панева.
– Алекесандр? Александр убит? Не могу поверить!
– Мне тоже не верится… – Тевтонец вздохнул. – Я сам узнал почти случайно – повстречал по пути в Зеевельде вестника, тот мчался в замок… Жаль, очень жаль. Барон фон Эппл, верный вассал Ордена и воспитатель Александра, всегда с теплотой отзывался об этом юноше. Что ж, придется ехать осмотреть труп, я ведь должностное лицо, деваться некуда. Составите компанию?
Вот уж чего Раничеву хотелось сейчас меньше всего! Он бы вообще предпочел втихую ретироваться да пройтись по следам гусениц, но… Но за спиной фон Райхенбаха маячило с десяток вооруженных кнехтов, а его просьба составить компанию выглядела скорее приказом.
Иван закинул на плечо ручницу и подошел к коню:
– Едем.
– Какое странное оружие дл охоты, – подъехав ближе, покачал головой тевтонец. – Позвольте полюбопытствовать?
– Пожалуйста. – Раничев с деланным безразличием передал ручницу рыцарю. – Взял чисто из любопытства. Думал – хоть куда‑нибудь попаду.
– И как, попали?
Иван разочарованно махнул рукой.
– Да, – согласно кивнул фон Райхенбах. – Вряд ли из всех этих стволов можно хоть куда‑то попасть. Были бы чуть подлиннее. Впрочем, при известной сноровке…
Он внимательно посмотрел на Раничева, но больше ничего не сказал, а ручницу так и не отдал. Да и черт с ней – ежели что, так все равно не очень‑то успеешь ее зарядить. Если уж на то пошло, куда удобней сейчас действовать тем узким кинжалом, что был привешен к поясу.
Иван непроизвольно вздрогнул – что за странные мысли полезли в голову? Ну убит Александр, жалко парня, но что в этом необычного? Несчастный случай – охота ведь далеко не безопасное дело.
Быстро выехав из лесу, отряд тевтонцев и Раничев поскакали вдоль реки и, поднявшись на вершину холма, свернули к буковой рощице. Собравшиеся в кучу охотники были заметны издалека, вокруг них носились и лаяли собаки, но в охотничьи рога никто не трубил, не кричал, не свистел, не ругался – все выглядели подавленными.
– Позвольте пройти. – Фон Райхенбах спешился, бросив поводья коня одному из своих кнехтов.
– Брат Гуго?! – удивленно обернулся Георг фон Эппл. – Вы как здесь?
– Случайно. Узнал про убийство от попавшегося навстречу слуги и, как представитель руководства Ордена, конечно, не мог проехать мимо. Что там произошло?
– Александр, мой бедный оруженосец Александр – мертв! – с искренней горестью ответил барон. – Он мне был не просто оруженосцем – сыном. Ах, как я понимаю горе отца! Несчастный Здислав!
Вслед за фон Райхенбахом Раничев прошел сквозь расступившуюся толпу и вздрогнул: Александр лежал лицом вверх на подстеленной рогоже, в мертвых, широко раскрытых глазах его отражалось небо, тело было накрыто плащом. Алым, с вышитым золотыми нитками оленем!
Вот те ра‑а‑аз… Вот тебе и незнакомец, враг пани Елены! Что это, простое совпадение? В это не очень верилось. Обернувшись, Иван посмотрел на прекрасную паненку, с заплаканными глазами опиравшуюся на руку супруга. Сам Здислав хоть и был бледен, но держался вполне достойно, как и подобает истинному благородному рыцарю, с младых ногтей привыкшему к смерти.
– Как он умер? – быстро спросил тевтонец.
Наклонившись, пан Здислав лично откинул плащ. Вся грудь несчастного юноши была залита кровью!
– Так… – Фон Райхенбах заинтересованно опустился на колени рядом с трупом. Вообще всеми своими ухватками он сильно напоминал Раничеву недоброй памяти следователя Петрищева из тысяча девятьсот сорок девятого года.
– Кто‑нибудь присутствовал в момент смерти? – оглянулся рыцарь.
Пан Здислав скорбно покачал головой:
– О, нет. Правда, мы слышали выстрелы… Но ведь на то и охота. А Александра… – Он нервно сглотнул слюну. – Александра мы обнаружили уже ближе к полудню, во‑он в тех кустах.
– Ага. – Кивнув, тевтонец попросил всех отойти и снова склонился над трупом.
– Идем, Елена. – Пан Здислав обнял жену. – Брат Гуго знает, что делает.
Толпа охотников медленно расходилась. Понурив голову, впереди всех шел только что потерявший сына отец с супругой, за ним, утешая, шагали друзья и соратники – ближайшие соседи – чета фон Эпплов, пройдошистый Вольфрам фон Хальц и прочие. Раничев тоже отошел, но не очень далеко, так чтобы наблюдать за действиями фон Райхенбаха.
А тот, деловито осмотрев мертвеца, неожиданно вытащил из‑за пояса нож… Склонился… Ага, вот, вытащил что‑то!
И вдруг подозвал Раничева:
– Подойдите‑ка, дон Хуан. Взгляните…
Иван обомлел, увидев на ладони тевтонца окровавленную круглую пулю.
– Кажется, ваша ручница стреляет таким же?

Арест – а что же иное? – был произведен тут же. Нет, подозреваемого не хватали, не заламывали руки, не связывали, просто фон Райхенбах попросил Раничева находиться рядом с кнехтами и дать честное слово никуда не бежать до окончания разбирательства. Иван такое слово дал, правда и нарушил бы его с легкостью, если б был уверен, что стоит нарушить. Пани Елена… Вот кто, несомненно, являлся бы главным подозреваемым, если бы тевтонец знал чуть немного больше. Сказать ему? Или подождать, посмотреть – а как дальше будет продвигаться следствие? Ведь, по сути, улик‑то против Раничева никаких – никто его рядом с Александром не видел, никто ничего утверждать не может. Остается одна ручница… «А вот пистолет, Шарапов, перевесит сотню улик!» Примерно так говорил когда‑то Глеб Жеглов в знаменитом фильме. Вот и тут – ручница… А что, больше ни у кого подобного орудия с собой не было? Гм… Если было, то у убийцы, а тот, естественно, его прятал.
Закончив осмотр места происшествия, брат Гуго опросил свидетелей – косвенных, конечно же, косвенных – и, кивнув в ответ на какие‑то свои мысли, подошел к Ивану.
– Не сочтите мое поведение хамским, уважаемый дон Хуан, но я вынужден просить вас ехать со мною в Мариенбург.
– Просить? – Раничев невесело усмехнулся. – Скажите уж лучше – приказывать.
Рыцарь обвел его пристально взглядом.
– Нет, именно – просить. Выполнив мою просьбу, вы, дон Хуан, тем самым поможете поскорей покончить с этим кровавым делом.
– Да, – пожал плечами Иван. – Похоже, я у вас главный подозреваемый?
– Судите сами. – Фон Райхенбах не стал отрицать очевидного. – Несчастный юноша был убит почти в упор, судя по нагару. Значит, кто‑то смог подойти, встать рядом, при этом, скорее всего, ручница уже была у него в руках, да и фитиль тлел, что не вызвало у убитого никаких подозрений – охота! Может, человек присмотрел где‑то рядом дичь, да вот немного отвлекся, подошел, о чем‑то спросил…
– Это должен был быть хороший знакомый, не вызывающий никаких подозрений, – продолжил мысль рыцаря Раничев.
– Вот‑вот, и я рассуждаю точно так же. Правда, – тевтонец показал рукой на кусты, – можно было бы спрятаться там, в жимолости… и каким‑то образом подозвать Александра. Судя по следам, так и было проделано.
– Что же, выходит, погибший юноша сам пришел навстречу своей смерти?
– Выходит так, – согласился рыцарь.
Иван качнул головой:
– А несчастный случай вы не допускаете?
– Допускаю. – Фон Райхенбах задумчиво покрутил локон. – Однако в таком случае что заставило невольного убийцу бежать? Страх? Очень может быть. Да, скорее всего… Я велел Альбрехту, одному из моих слуг, установить всех, кто взял на охоту ручницы. Видите ли, дон Хуан. Эти небольшие пушечки – не очень‑то удобное орудие для заранее обдуманного убийства. Они громоздки, их долго заряжать, да и фитиль не всегда надежен.
– Вот именно, – обрадованно поддакнул Раничев.
– И тем не менее оруженосец фон Эппла был убит именно из такой штуки, в том нет никаких сомнений. Несчастный случай? Может быть. Очень может быть.
Рыцарь мешал немецкие слова с латынью, впрочем, Иван его хорошо понимал.
– Несчастный случай – это одно, – тевтонец продолжал рассуждать вслух, – а заранее обдуманное убийство – совсем другое. Тогда возникает вопрос – кому выгодно? Знаете, кому?
Иван пожал плечами.
– Молодой пани Елене, мачехе Александра! – огорошил фон Райхенбах. Да, этому орденскому функционеру нельзя было отказать ни в уме, ни в логике. – В браке с рыцарем Здиславом у молодой пани ведь только младшие дети. Наследник земель и замка один – Александр! А пани хоть и красива, но из очень‑очень захудалого рода.
Услышав такие слова, Раничев хотел было, не долго думая, сдать ему пани Елену со всеми потрохами, по крайней мере, мелькнула подобная мысль, наверное, не такая уж и плохая. Вопрос был в другом – поверит ли тевтонец «кастильскому миннезингеру»? Не покажется ли ему, что «дон Хуан» намеренно подставляет Елену? Особенно – после всех вот этих слов. Если б Раничев рассказал о предложении женщины раньше, это б не вызвало таких подозрений, но сейчас… Этак можно и самому подставиться, и без того положение не очень. Нет, все слова прекрасной паненки лучше приберечь на совсем уж крайний случай. Да и подло это – подставлять женщину. Впрочем, и убивать исподтишка да еще чужими руками – подло. А может быть, пани Елена и вовсе тут ни при чем? Может, этот плащ оказался на Александре случайно? Да, несчастный юноша ведь собирался что‑то рассказать «дону Хуану», спросить совета у совершенно постороннего человека. Что он хотел поведать? Теперь уж вряд ли когда узнаешь.
– А, вот наконец и Альбрехт! – улыбнулся тевтонец. – Ну что ты нам поведаешь, брат мой?
Брат Альбрехт – коренастый небритый кнехт в белой накидке с орденским черным крестом и кольчуге – поклонился и вполне толково – насколько мог судить Раничев из перевода фон Райхенбаха – доложил о ходе расследования. Кнехт опросил человек десять, выяснив, что ручницы имелись лишь у четырех охотников. Естественно, у «дона Хуана», у пары дальних родственников барона фон Эппла и – у пажа пани Елены.
– Так‑так. – Рыцарь потер руки. – Говоришь, у пажа?
– Именно так, у пажа, брат Гуго! Двоих родственников барона я привел, во‑он они стоят, у дуба.
– А паж?
– А пажа не нашел. Видать, он уже уехал в замок.
– Найти, допросить, привести! – живо распорядился рыцарь и тут же поправился: – Впрочем, можешь не допрашивать, я сам с ним поговорю. Возьми с собой двух братьев и съезди в замок. Я буду ожидать здесь. А вы, дон Хуан, – обернулся фон Райхенбах, – пока подождите.
Быстрой походкой тевтонец направился к топтавшимся у дуба дальним родственникам барона фон Эппла – недотепистым молодым людям с одинаково круглыми лицами, явно не отмеченными печатью интеллекта. Вспомнив «Двенадцать стульев», Раничев их так и прозвал про себя – «Никеша» и «Владя». О чем с ними говорил тевтонец, слышно не было, зато было хорошо видно, как рыцарь тщательно осмотрел имевшиеся у молодых людей ручницы, даже понюхал, только что языком не лизнул. Потом, похлопав «Никешу» по плечу, неспешно вернулся обратно, к Раничеву и кнехтам.
– Они даже не успели выстрелить из своих ручниц. – Тевтонец развел руками. – Ни нагара, ни запаха. Что ж, подождем пажа.
Оставив Ивана с кнехтами, фон Райхенбах с видом заправского сыщика принялся еще раз тщательно осматривать место происшествия: кусты и небольшую полянку. Время от времени он опускался на колени, что‑то рассматривал, измерял локтем и шагами. Шерлок Холмс, мать‑ити! Эркюль Пуаро!
Честно признаться, Раничеву уже стала надоедать вся эта комедия. Однако было интересно – а кто же все‑таки убил? Неужели, не надеясь на «дона Хуана», пани Елена отыскала‑таки еще одного исполнителя и тот выполнил порученное дело точно и в срок? Или – это и в самом деле несчастный случай? Ну да – Генрих! Мальчишка‑паж. У него ведь тоже была ручница… и вот нечаянно выстрелила. Ну а дальше понятно: парень испугался и убежал. Да, пожалуй, это весьма достоверная версия. Может быть, так оно и было? Судя по всему, и фон Райхенбах склонялся к этому же. Что ж, придется ждать результатов беседы с пажом.
Было жарко, но кнехты развели костер – поджарили на вертеле выловленную в ближайшем озерке рыбу: здоровенных упитанных хариусов. Позвали брата Гугу и Раничева. Иван не стал отказываться, и впрямь что‑то давно уже проголодался, а рыбка‑то была выше всяких похвал.
– Ну как? – выплюнув кости, насмешливо осведомился «кастилец». – Обнаружили еще какого‑нибудь подозреваемого?
– Паж. – Фон Райхенбах улыбнулся в ответ. – Ждем пажа.
– Угу, – кивнул Иван. – Ждите. А я пока пойду искупаюсь.
– О, дон Хуан, – скривив губы, замахал руками рыцарь. – Ну я же вас просил!
– Ах да. – Раничев пожал плечами. – Помню, помню… Что ж, придется подождать.
Над головами радостно светило солнце, вокруг, от рощиц к реке, расстилался нежно‑зеленый, поросший многочисленными цветами луг. Ромашки, купальницы, одуванчики переливались всеми оттенками желтизны; синели, голубели, фиолетились васильки, колокольчики, фиалки, ближе к рощице островком розовел клевер. За рекой, сколько хватало глаз, тянулись возделанные поля, а где‑то на линии горизонта сиреневой дымкой туманился лес.
В ожидании возвращения посланного за пажом кнехта кнехты вполголоса переговаривались, о чем – бог весть – Раничев не понимал, да и особо не вслушивался. А вот фон Райхенбах, откушав рыбки и тщательно вытерев о траву руки, принялся дотошно расспрашивать «дона Хуана» о Кастилии. Хорошо, что Иван лет пять назад побывал в этой далекой и красивой стране, полной высоких замков, гордых идальго и красивейших женщин, – так что врать почти не пришлось.
– Эстремадура – прекраснейшая провинция, – пространно распространялся «менестрель», – не так давно отвоеванная у мавров…
– А вот, кажется, и брат Альбрехт с кнехтами, – недослушав, показал глазами тевтонец. – Почему‑то возвращаются одни. Интересно, а где же паж?
– А нет его нигде, брат Гуго! – разведя руками, доложил Альбрехт. – Весь замок облазили с помощью слуг герра Здислава. – Паж как в воду канул! Говорят, не вернулся с охоты.
– Все ясно, – поджав губы, кивнул фон Райхенбах. – Случайный выстрел, испуг, побег… А ведь, скорее всего, этот паж ошивается где‑то здесь рядом. И в глухие леса он не пойдет – там еще живут незамиренные язычники‑пруссы. Значит – здесь. Вот что, Альбрехт! Возьми‑ка людей да прочешите рощицу во‑он до того луга. Пройдитесь по деревням, людей спросите.
Поклонившись, Альбрехт удалился. Часть кнехтов поехала конно, а часть – пошла пешком по тропе.
– Прежде чем ловить, – вскользь заметил Иван, – я бы навел об этом паже справки. Кто он, откуда, из какой семьи, местности? Там и искать.
– Ну, дон Хуан, – рыцарь ухмыльнулся. – Ты недооцениваешь рвения орденских слуг. Паж родом из Дубровно, этот городок здесь, рядом. Туда и поехали.
– Могу я доложить, брат Гуго? – вновь подойдя, поклонился Альбрехт.
– Что, нашли что‑то важное?
– Вот. – Он протянул зеленый лоскуток с ошметками рыжего беличьего меха. – Говорят, паж был именно в такой куртке.
– О, да, – заинтересованно подтвердил Раничев. – И где нашли?
– Да – где?
– На той самой дороге, что ведет к… – Кнехт запнулся, бросив на Ивана быстрый пронзительный взгляд.
Фон Райхенбах усмехнулся:
– Ты, наверное, хотел сказать – к гати, любезный брат? Тщательно обыщите вокруг!
– Сделаем.
Альбрехт ушел к своим людям, и те, вскочив на коней, наметом понеслись в рощу. Как раз той дорожкой, по которой совсем недавно проезжал Иван. И на которой – как раз у гати – виднелись отчетливые следы гусениц! Впрочем, а не показалось ли все это Раничеву?
Тевтонец больше ни о чем не разговаривал с «доном Хуаном», а лишь в какой‑то мрачной задумчивости смотрел вдаль, опираясь рукою на дуб. Так он простоял довольно долго, пока не стало смеркаться, как раз в это время со стороны рощицы раздались крики и конское ржание – то возвращались кнехты. Возвращались отнюдь не с пустыми руками – брат Альбрехт лично перекинул через холку коня что‑то, завернутое в белый орденский плащ. Иван внезапно похолодел, сраженный ужасной догадкой. И оказался прав!
Сняв с коня ношу, кнехты положили ее под ноги фон Райхенбаху и развернули плащ, явив крестоносцу и Раничеву мертвое тело пажа! Белое лицо его искривила гримаса ужаса, на шее зияла страшная, почти до самых позвонков, рана.
– Кинжалом… – тихо пояснил Альбрехт.
Рыцарь поднял глаза:
– Где нашли?
– У гати.
– Так‑так… – Тевтонец перевел взгляд на Ивана. – Так ты, дон Хуан, кажется, говорил, что заблудился? И как раз…

Глава 13
Июнь 1410 г. Мариенбург. Девчонку звали – Грета

Она врага велела в темницу отвести,
Чтоб там, от всех сокрытый, сидел он взаперти.
«Песнь о Нибелунгах»

…у гати?
Раничев лишь молча усмехнулся. А что тут скажешь?

Город Святой Марии – Мариенбург (Мальборк – по‑польски) – строился много лет подряд. На берегу реки постепенно вставали высокие крепостные стены, дом Конвента с капеллой, зал орденского собрания – капитула – приземистый корпус келий – дормиториум, предзамковые укрепления. В самом начале четырнадцатого века Мариенбург стал столицей Тевтонского ордена, резиденцией его гроссмейстеров – великих магистров. Город укреплялся, рос, перестраивался. Вместо дома Конвента был выстроен верхний замок, собор Святой Марии с капеллой Святой Анны – место погребения великих магистров Ордена. Здесь же, рядом, расположился средний, а дальше – и нижний – замки, все окруженные неприступными стенами, башнями, рвами. Раничеву хорошо было видно их в окно кельи. Хотя, конечно, любоваться красотами было не очень удобно – узенькое оконце в случае осады служило бойницей и располагалось выше человеческого роста, специально, чтобы случайно попавшие в комнату стрелы не могли бы достать находившихся там людей.
Вообще замок Мариенбурга вызывал самое искреннее восхищение – настолько он был красив и продуман. Система отопления, вентиляция, каналы и колодцы, запасы зерна – как говорится, все для удобной и счастливой жизни. Взять замок нахрапом вряд ли было кому под силу – глубокие рвы, двойные стены, башни давали врагам мало шансов прорваться. А осаду замок мог выдержать любую – воды хватало – территорию замка пересекали каналы, и это не говоря уже о колодцах.
Раничев вздрогнул, услышав, как открылась дверь кельи и орденские слуги принесли корзину с обедом – кувшин неплохого вина, дичь, мед, свежие печеные хлебцы. Голодом Ивана здесь не морили, да и вообще относились неплохо, как только можно неплохо относиться к узнику, коим и являлся сейчас «дон Хуан», подозреваемый в убийстве. Конечно, «дона Хуана» держали, если так можно выразиться, в камере, но в камере комфортабельной: мягкое удобное ложе, пол, застланный красивым персидским ковром, серебряная посуда, книги, в любом количестве доставляемые из орденской библиотеки. За те три дня, что узник находился в замке, пару раз заглядывал фон Райхенбах. Допросов не вел, просто так заходил поболтать да сыграть партию в шахматы. А вчера так и вообще вывел Раничева на прогулку, с гордостью показав замок и его окрестности. Что и говорить, было чем гордиться.
– В замке существует изрядный запас зерна, – рассказывал рыцарь, – хранящийся в специальной кладовой с особой вентиляцией, есть и центральное отопление – печи, трубки, заслонки. Правда, в караульных помещениях его совсем нет, чтобы братья не спали.
Иван только кивал, слушая восторженные рассказы тевтонца о местном ЖКХ. Поражала своей продуманностью и схема размещения часовых – насколько об этом мог судить посторонний – и организация охраны. Бежать отсюда, похоже, было бы просто невозможно, замок охранялся так, что не проскользнула бы и мышь.
– Видишь во‑он ту высокую башню, дон Хуан? – показывал брат Гуго. – Да‑да, где туалеты. А ту узкую галерею, что ведет вверх, в случае осады можно легко перекрыть. Даже если замок будет захвачен, гарнизон легко продержится в Данскере еще много дней.
– Где продержится?
– Данскер – так именуется башня.
Короче говоря, в странном положении находился узник. Допросов не вели, очных ставок не устраивали – да и не с кем было б, даже если бы захотели – вообще, похоже, никого особо не занимало, признается ли в конце концов дон Хуан или нет. Раничеву это было непонятно, а оттого – на душе скребли кошки. Непонятки – самое гнусное. А в остальном было неплохо – даже не скучно, днем Иван гулял по замку в сопровождении фон Райхенбаха либо брата Магнуса – толстого, добродушного на вид монаха, остроумного, начитанного и веселого, насколько веселым может быть монах. Магнус тоже заходил по вечерам скоротать время, и нельзя сказать, чтоб Иван не был бы рад этим визитам. Вот и сейчас…
– Позволено ли мне войти, достопочтенный рыцарь? – постучав и приоткрыв дверь, почтительно осведомился брат Магнус.
Раничев с улыбкой развел руками:
– Ну как может протестовать бедный узник?
Беседы, естественно, велись по‑латыни, правда Иван мало‑помалу запоминал немецкие слова, вернее, слова того немецкого диалекта, на котором говорили тевтонцы.
– Входи, входи, брат Магнус, я вижу, ты сегодня не с пустыми руками? – Раничев кивнул на небольшую книгу под мышкой монаха.
– Вот решил просветить тебя о наших обычаях.
– Прекрасно. – Иван потер руки. – А потом сразимся в шахматы?
– Обязательно.
Раскрыв книгу – это оказался орденский устав, – монах принялся торжественно зачитывать статьи, а потом толковать их. Статей было много: о том, как и что братья могут использовать в качестве одежды и постели, о бритье духовных и мирских братьев, о том, как и что братья должны есть, о подаянии милостыни и прочее, и прочее, и прочее.
– Что касается постельных принадлежностей, каждый брат должен довольствоваться спальным мешком, ковриком, простыней, покрывалом из холста или тонкого полотна и подушкой, если только брат, заведующий спальными принадлежностями, не выдает больше или меньше означенного. – Прочитав, брат Магнус осмотрел постель узника, заметив, что у того как раз не хватает нового покрывала.
– Завтра поутру сходим вместе к кастеляну, хоть ты и не брат, дон Хуан, и подозреваешься бог знает в чем, но живешь пока на положении мирского брата, а следовательно, имеешь право на все, что сказано в Уставе, – с улыбкой заверил монах. – Что же касается твоей вины, истинной или мнимой, то лишь орденский суд установит ее.
– Да уж, – буркнул Раничев, расставляя на доске фигуры. – Скорей бы уж во всем этом разобрались.
– Разберутся. – Брат Магнус кивнул, бросив на собеседника пристальный – даже, пожалуй, слишком пристальный – взгляд. – Твой ход, дон Хуан.
Иван был не слишком‑то хорошим игроком, по крайней мере, Тимуру в свое время постоянно проигрывал, как вот и теперь – брату Магнусу.
– Ну‑с… Мы так! – Раничев передвинул королевскую пешку с е‑2 на е‑4 – как и всегда.
– Угу… – Монах сделал ход конем.
И снова Иван проиграл – да не очень‑то ему и нравились шахматы, вот если б карты – «тысчонку» бы расписали или хотя бы тривиального «козла».
Игру закончили быстро – братию уже созывали к вечерней молитве.
– Оставляю тебе Устав, дон Хуан, – уходя, громко произнес брат Магнус. – Как ты и просил.
– Просил? – не понял Иван, но монах вдруг мягко наступил ему на ногу.
– Да‑да, просил. Прочти. Полезное и душеукрепляющее чтение.
Подмигнув, брат Магнус торопливо скрылся за дверью, оставив узника в состоянии легкого недоумения.
Пожав плечами, Иван пролистнул книгу… Ага! Вот оно! Письмо! Вложенный между страницами маленький пергаментный лист!
Написано по‑латыни:
«Друг наш, обстоятельства складываются против тебя. Капитул Ордена признает тебя виновным в умышленном убийстве и предаст казни. Есть время бежать, мы все подготовим. Слушай брата Магнуса, и да поможет тебе Господь и Пресвятая Дева, аминь. Твои друзья»
– Друзья… – прошептал Иван. – Какие еще…
Он тут же захлопнул рот рукой, вспомнив странное поведение Магнуса – так ведут себя тогда, когда почти наверняка опасаются тех ушей, что растут иногда из стен.
Магнус… Да, непрост оказался монашек! И что это за неведомые «друзья»? Кому тут интересен Раничев? Никому, кроме… Да, кроме пани Елены. Наверное, паненка имеет насчет Ивана какие‑то свои далеко идущие планы. Или все же в ней заговорила совесть? Раничев задумчиво уставился в потолок. Допустим, если предположить, что причиной гибели Александра стал несчастный случай – случайный выстрел пажа, – то ведь пани Елена, естественно, не догадывается об этом, а наверняка считает, что все исполнил Иван, как она его и просила. А раз так, значит, пытается выручить. Другого объяснения записке Иван, как ни старался, придумать не мог. Тогда интересные знакомства обнаруживаются у скромной супружницы местечкового рыцаря! Елена, несомненно, Елена, потому что больше – кто? Интересно, как его люди? Глеб, Савва, Осип, Ульяна. Все еще в замке Здислава? Или уже уехали. Тогда – куда? Их не должны бы схватить, во время охоты все четверо находились в замке. Хотя кто знает? Впрочем, наверное, не стоило о них беспокоиться – ребята взрослые, язык знают, умеют играть на музыкальных инструментах и петь – с голоду не пропадут всяко. Сейчас самому бы выбраться, коль уж пошли такие дела. «Друзья»! Ну надо же! Попытаться поговорить с Магнусом? Ах да, нельзя, могут подслушать. А если на прогулке? Пожалуй, попытаться можно.

Раничев и не заметил, как провалился в сон. Приснилась ему песочница в детском саду, он сам и сотоварищи‑однокласснички – всем еще лет по пятнадцать. Сигарета, бутылка портвейна по кругу, «Примус» из переносного мономагнитофона «Весна».

Девочка сегодня в баре,
Девочке пятнадцать лет…

И жуткое, какое‑то хмельное состояние свободы! Иван даже проснулся с таким настроением. Бежать, немедленно бежать, какие тут могут быть сомнения?!

* * *

На прогулке поговорить с Магнусом по душам, увы, не вышло, монах отмалчивался, лишь улыбался, собственно, и прогулки‑то никакой не было, так, зашли к брату‑кастеляну за бельишком. Да, еще монах сунул очередную записку, которую Раничев с нетерпением прочел у себя в келье:
«Завтра сделай так, друг наш: сделай из простыни веревку, майся животом, просись в башню. Как приведут, закрепи веревку за гвоздь и жди. Откроются врата, ты упадешь – плыви налево. В порту найдешь „Катерину“ – корабль датчанина Нильса, он идет в Ла‑Рошель. Удачи».
Ну и ну!
Прочитав, Раничев покачал головой – ребус какой‑то! Врата, куда‑то плыть. Вот только с веревкой, животом и кораблем все более‑менее ясно. От Ла‑Рошели до Испании – рукой подать. Стоп! А если это провокация? Но зачем? Кому все это нужно? Нет, вряд ли. В общем, стоит попробовать – все же романтика, мать ее за ногу! Ох, пани Елена…

Завтра, словно бы специально для побега, с утра выдался дождь. Раничев заранее приготовил веревку, обвязал вокруг тела. Когда после завтрака в келью заглянул стражник, «дон Хуан» уже вовсю стонал, обхватив руками живот. А туалет‑то находился как раз в башне Данскер! По галерее рядом. Раничев постоянно ходил сам по себе, никто его не контролировал – все же дал слово не предпринимать никаких попыток к бегству, да и попробуй тут, убеги, не зная ни ходу, ни броду. Вот и сейчас, стражник, убрав миску и кувшин, махнул рукой – иди, мол.
Согнувшись, и прижимая к животу руки, Иван быстро побежал по галерее. Вот и башня, кабинки для отправления естественных надобностей. Внизу шумела вода – канал. Интересно, насколько тут высоко? И где гвоздь? Ага, вот он! Крепко привязав веревку, Иван посмотрел на «очко» – узкое, при всем желании не пролезешь!
Едва успев это подумать, узник вдруг почувствовал, как под ним проваливается пол! Ну да – распахнулся на две половинки – вот они, врата! – Иван едва успел ухватиться за веревку и быстро полез вниз, к темной воде канала. Да, пожалуй, разбился бы – мелко, а на дне – видать, специально – острые камни. Иван, как и было сказано в записке, направился влево, быстро погружаясь в глубину: только что было по колено, а вот уже по пояс, а вот – по грудь. Беглец оттолкнулся ногами – поплыл. Сверху канал накрывал каменный свод, становившийся все ниже и ниже… вот уже сравнялся с водой! Иван набрал в легкие воздуха, нырнул – впереди, под водой показалась арка, за которой был виден свет. Вот она осталась за спиною… Раничев ощутил какое‑то движение, оглянулся, увидев, как, ударившись в грязное дно, в арке опустилась решетка. Иван поежился – вовремя проплыл, исключительно вовремя. А может, это решетку захлопнули вовремя. Неведомые друзья, блин!
Вот и свет, боже! Вынырнув, Иван с наслаждением вдохнул воздух. Вокруг клубился туман, по серой воде канала барабанил дождь. Да, повезло с погодой… Впрочем, хватит купаться, пора бы уж и выбираться на берег. На датское судно? Ага, сейчас! Нет уж, надобно легализоваться, отыскать своих и разгадать наконец проклятую тайну! Что за оружие тевтонцы прячут на заброшенной мельнице? Что за танк? «Тигр», «Пантера», «Четверочка»? Любого за глаза хватит, чтобы выиграть Грюнвальдскую битву, а затем начать экспансию в литовские и польские земли, на Псков, Новгород.
Выбрав укромное местечко – спускающиеся к самой воде заросли ивы – беглец выбрался на берег и отдышался. Снял привязанные к поясу башмаки, надел. Вообще одежка у него была приличной – все из дорогих тканей, явно не для простых людей шито. Вот еще бы оружие! Да‑а, раскатал губищу. Впрочем, а почему бы и нет? Иван прощупал полы щегольской охотничьей куртки, куда на всякий случай зашил как‑то пару дукатов. Вытащил – и сразу светлее стало вокруг… Или это просто солнышко вышло?
До порта Иван, конечно, добрался, только вот никаких кораблей искать не пошел – завалился в таверну, нарочно выбрав самую подозрительную, впрочем, какие еще могут быть в порту?
Усевшись за стол, подозвал трактирщика и, буркнув – «бир!» – протянул к горевшему очагу мокрые ноги.
– Дождь? – внимательно осмотрев посетителя, ухмыльнулся хозяин таверны – рыжий бородатый мужик с одним – левым – глазом, правый был перевязан черной тряпицей.
Дождь? Иван хмыкнул. Догадливый малый.
– Вот твое пиво, господин… Если хочешь обсушиться получше, то наверху есть комнаты. – Трактирщик нахально подмигнул. – Правда, это дорого стоит, особенно если с девочками.
Из сей его тирады Раничев разобрал только «комнату» и «дорого стоит», после чего, подумав, кинул на стол дукат.
– О, пойдем, пойдем, мой господин! Этого вполне хватит. Вон лестница.
Пройдоха‑трактирщик проводил Ивана «в номера» точно с таким видом, с каким контрабандисты провожали Семена Семеныча Горбункова на уходящий корабль. Только что не приговаривал: цигель, цигель, «Михаил Светлов» у‑у‑у!
Отдав мокрую одежку для просушки трактирщику, Иван с удовольствием вытянулся на кровати. Матрас был набит свежим сеном – вкусно пахло иван‑чаем и мятой. Беглец усмехнулся, хлебнул принесенного хозяином пива. Кажется, настало время подумать.
Скрипнула дверь…
Ага, дадут тут подумать, как же!
В дверях стояла женщина, вернее, молоденькая девчонка самого дрянного пошиба. Рыжая, как и хозяин – да что они тут, все, что ли, рыжие? – разбитная… Ну точно из того же фильма – «цигель, цигель, ай лю‑лю» – только что помоложе. Ну и посимпатичней малость, чего уж! Сказать ей, что ли, про «русо туристо»? Да нет, что‑то не хочется…
– Ну что стоишь? – по‑русски спросил Иван и кивнул на постель. – Заходи!
Девчонка сразу все поняла – еще бы тут не понять – и, живо сбросив потрепанную хламиду, юркнула в постель. Фигурка у нее оказалась ничего себе, приятная, грудь небольшая, как у Ульяны, да и личико, при ближайшем рассмотрении, очень даже ничего. Губки пухлые, глазки голубенькие, вот только передние зубы выбиты – ну уж тут пока не до выбора. А звали девчонку – Грета.
Быстро покончив с продажной любовью, Раничев угостил гостью пивом и перешел к светской беседе. Вернее, попытался перейти – немецкий‑то еще понимал плохо, на уровне «зер гут» и «Гитлер капут». Ну и «Ду Хаст» еще, само собой, куда ж без «Рамштайна»?
– Грета, немцы в городе есть? – пошутил Иван для начала, уж потом задал серьезный вопрос – знает ли она, в какой стороне находится Грюнвальд?
– Грюнвальд? – Девчонка, похоже, поняла только название деревни.
– Грюнвальд, Грюнвальд, – покивал Раничев. – Там еще несколько деревень есть – Танненберг, Зеевальде, Фоулен…
– Фоулен? – переспросив, Грета закивала – знаю, мол. – Дубровно!
– Какое еще, к черту, Дубровно? Я тебя про Фоулен спрашиваю? Как пройти? Проехать? Добраться как?
Такое впечатление, латыни жрица свободной любви тоже не понимала. Ну что тут будешь делать? Не по‑английски же с ней говорить и – уж точно – не по‑русски.
– Ты, верно, поляк? – спросила девчонка. – Поланд?
– Фиголанд… – обозлился Раничев. – Лейтенант я, старшой. Дорогу, дорогу говори! Покажешь?
– Фоулен – деревня, – на пальцах объясняла Грета, для верности повторив по слогам. – Де‑рев‑ня! А Дубровно – город. Рядом‑рядом. Чуть‑чуть.
– Ага. – Раничев наконец стал кое‑что понимать. – Помню, помню, проезжали какой‑то городок. Так это, значит, и есть Дубровно. А как туда проехать? Поможешь?
– Помогать? – Девчонка задумалась. – О, да‑да. А ты заплатишь? Платить, понимаешь? Платить.
– Ах, платить… Так бы сразу и сказала. – Иван вытащил из кошеля оставшийся последний дукат. – Хватит?
– О, я, я!
– То‑то же, что «я‑я», немчура чертова! Когда проводишь? Давай‑ка быстрей… Хорошо бы к вечеру отсюда выбраться.
– О да‑да, сейчас пойдем…
Девчонка прильнула было к Ивану, но тот строго шлепнул ее по ягодицам – нечего, мол, тут всякими глупостями заниматься, сначала дело. Грета протянула руку к дукату… Раничев шлепнул и по руке:
– Я же сказал – сначала дело!
Ничуть не обидевшись, жрица любви кивнула и, проворно натянув хламиду, исчезла за дверью.
– Ну и ну, – проводив ее взглядом, покачал головой Иван. – Боже мой! С кем приходится работать!
К его удивлению, Грета отсутствовала недолго – вернулась уже с высохшей – пусть даже чуть‑чуть, и то хлеб – одеждой, протянула:
– Одевайся и едем.
– Едем? Никак такси вызвала? Нет, Грета, наши люди в булочную…
– Быстрей, быстрей, Иоганн ждать не будет.
– Иоганн? – Раничев уловил имя. – Это кто еще? Вас ист дас?
– Камрад.
– Камрад? – Иван усмехнулся. – Что ж, идем. Посмотрим, что там у тебя за камрад.
Камрад оказался тот еще. Тоже беззубый, небритый, в какой‑то непонятной шапке‑колпаке. Крайне неприятный тип. Правда, у него имелось транспортное средство – запряженный угрюмым конякой фургон – телега с укрепленным на дугах верхом. В дождь – самое то.
– Ну! – Иван живо забрался внутрь. – Вези, караванщик!
– Счастливого пути! – улыбнувшись, помахала рукою Грета.
Ехали довольно ходко, к вечеру выбрались из города, заночевали в каком‑то глухом лесу – Раничев не спал, опасался, что не вызывающий особого доверия камрад Иоганн его прирежет. Нет, обошлось. К полудню уже въезжали в Дубровно – небольшой богатенький городок, окруженный серовато‑белыми вымытыми недавним дождем стенами.
– Приехали, – не доезжая до ворот, возчик повернул коня. – Вот он – город. Гони монету и иди, а мне туда не надо.
– Что ж…
Расплатившись с «камрадом», Раничев радостно зашагал к городу. Отражаясь в неширокой реке, синело небо, краснели чистенькие черепичные крыши городских домиков, над головою ярко сияло солнце.
«А неплохая девчонка эта Грета, – с неожиданной теплотою вдруг подумал Иван. – Не обманула. И деньги свои…

Глава 14
Июнь 1410 г. Восточная Пруссия. Старая мельница

Дары раздали скрипачам,
Но что явилось их очам?
Кого послал злодеям Бог?
Вернер Садовник
«Крестьянин Гельмбрехт»

…заработала».

Дубровно оказался городком уютным и красивым, с небольшой ратушной площадью, готическим собором и тавернами, сквозь широко распахнутые двери которых доносились раскаты смеха. Раничев хотел было зайти, выпить пару кружек пива или бокал вина, да вовремя вспомнил, что денег‑то у него, увы, больше не было. Иван остановился на площади, прислонившись спиной к высокому ветвистому тополю, и задумался. Прежде чем искать своих, нужно было позаботиться о себе. Дорогой охотничий костюм «дона Хуана» изорвался и выглядел сейчас не очень‑то презентабельно, впрочем, его вполне можно было попытаться продать, не весь, конечно, а только одну куртку. А что? Прекрасный темно‑голубой лионский бархат, золотое шитье, пуговицы. Вот только жаль, не успел заштопать прореху на локте, да и левый бок несколько грязен.
Поплевав на ладонь, Иван как мог оттер грязь и огляделся вокруг в поисках возможных покупателей. А их здесь хватало – ратушная площадь одновременно являлась и рыночной. На первых этажах располагавшихся на площади и примыкающих к ней улицах домов имелись торговые лавки с большими зазывно распахнутыми ставнями – скобяные, суконные, посудные, разного рода кузнечного товару. На противоположной стороне площади, справа от ратуши, шумел рынок. Все, как полагается: сколоченные из крепких досок ряды с товаром, толкотня, бегающие в толпе мальчишки, крики торговцев и покупателей.
Немного поколебавшись. Иван снял куртку и, повесив ее на согнутый локоть, направился к торгашам. Долго ходил, присматривался, вслушиваясь в громкие вопли; местные жители азартно торговались на двух языках – немецком и польском, «Матка Бозка» и «Пся крев» звучали едва ли не чаще, чем «Майн Гот».
Неспешно прохаживаясь между рядками, Раничев внимательно присматривался к торговцам. Не позвали бы стражу, завидев подозрительного бродягу, предлагающего купить столь недешевую вещь! Тут нельзя было действовать наобум, еще не хватало неприятностей с местным магистратом – город‑то наверняка принадлежал Ордену и оттого явно богател. Это только в диких представлениях далеких от понимания истории людей Тевтонский орден выглядел сущим разбойником с большой дороги, о том только и думающим, как бы кого поработить да ограбить. На самом‑то деле все куда как сложнее было, история вообще наука сложная, если уж на то пошло – в ней без знания синергетики, теории турбулентности систем и прочих философских вещей разобраться даже приблизительно невозможно, вот как и с Тевтонским орденом. С одной стороны – разбойник, с другой – умелый финансист, способный легко просчитывать выгоды и оттого покровительствовать городам и торговле, привлекать переселенцев, причем не только из германских земель, а и из той же Польши. И поляки – хоть тот же рыцарь Здислав из Панена – становились верными вассалами Ордена и уже рассматривали как свою родину именно подвластные Тевтонскому государству земли, а отнюдь не Польшу. Почему, спрашивается? Только лишь из‑за вассальной присяги?
Какой‑то здоровенный мужик случайно наступил Раничеву на ногу и, буркнув что‑то похожее на извинение, направился к дальнему рядку, зыркая по сторонам глазами. Да‑да, именно так – зыркая, а не просто глядя. Либо намерился что‑то украсть, либо сбыть краденое. С грязной котомкой на плече, в руках – посох, при надобности вполне сходивший и за дубину, одет в какую‑то подозрительную ветошь с наброшенным на голову – это в жару! – капюшоном, подпоясан веревкой, башмаки рваные, морда красная небритая, челюсть кирпичом, глаза глубоко запавшие, маленькие, злые. Крайне подозрительный тип! По теории Ломброзо – именно так и выглядят истинные преступники. Раничев так и подумал и тут же направился за мужиком, полагая, что тот приведет его если и не к прямому скупщику краденого, то к такому пройдохе, которому вполне можно сбагрить куртку без лишних вопросов. Тип между тем не торопился: постоял у горшечного рядка, поговорил о чем‑то с горшечником, потом направился к возам с дровами и сеном, там тоже потрепал языком – о чем, Иван не слышал, да и если б услышал, то не понял, толком не зная ни немецкий, ни польский. Ага! Вот типус снова оглянулся, скользнул безразличным взглядом по Раничеву да спокойно зашагал дальше, видать, Иван не вызвал у него никаких подозрений. Так, не торопясь, они обошли почти весь рынок и остановились у рядов с дичью – утками, гусями, перепелками. Тип снова оглянулся – Иван быстро отвел взгляд – оп! Сброшенная с плеч котомка быстро оказалась под рядком… потом, уже опустевшая, перекочевала обратно к красномордому. Торговец отсчитал деньги. Ага! Раничев про себя усмехнулся – все ясно! Подозрительный тип – браконьер. Бьет, собака, дичину безо всякой лицензии – сиречь, в чужих лесах – да сбывает потихоньку через перекупщика. А тот такой улыбчивый, основательный, даже приятный – как торговцу без этого? И одет прилично – в добротную длинную куртку с зеленым зубчатым башлыком, на голове – такая же зеленая шапка с длинным фазаньим пером. Щеголь, мать ити…
Когда браконьер отошел, Раничев направился было к торговцу, да его опередили двое юношей подростков, купивших копченую утку. Оба темненькие, худые, похожие… ха! Да не просто похожие, а одинаковые, близнецы. Выбрав утку, долго расплачивались мелочью, Раничев уже заколебался ждать, от нечего делать, рассматривая какой‑то несуразный наряд обоих парней. Оба были одеты в такие же куртки, как и на торговце дичью, с башлыками, на ногах – узкие коричневые штаны‑чулки, башмаки лошадиной кожи. Вроде бы обычная одежда горожан, и Иван никак не мог вдумчиво уяснить, что же в ней несуразного, пока не сообразил – а одежка‑то явно с чужого плеча! Ведь в эти времена не было магазинов готового платья, одежду шили, подгоняя под фигуру заказчика, оттого и сидела она, словно влитая, не как на этих… Иван пригляделся – ну да, точно, куртки ясно на три размера больше, и штаны морщинят. А уж башмаки… Один парень, кажется, даже прихрамывает. Странные ребятишки. Иван вдруг отчетливо сообразил, что уже где‑то видел обоих юношей, ну точно видел… Темные волосы, темные глаза, тонкие черты лица… Ну конечно, видел, еще бы! На си‑ди дисках, на календарях, на школьных тетрадках… Вылитые мальчики‑солисты из подростковой группы «Tokio Hotel», только подстриженные! Да, очень похожи. Ну скоро они там расплатятся?
Раничев в нетерпении подошел ближе, сделав вид, что внимательно рассматривает перепелов. Не обращая на него никакого внимания, торговец тщательно пересчитывал мелочь – маленькие медные монетки, среди которых… Иван не поверил глазам! Нет, вот она, монета со свастикой!
Расплатившись, ребята направились к ратуше, весело переговариваясь меж собой – жаль, Иван не понимал, – смеялись. Конечно же, Раничев сразу же позабыл про куртку, вернее, быстренько ее надел, стараясь не потерять подозрительных подростков из виду. А те и не особенно‑то спешили, смеясь, осмотрели ратушу – туристы, блин! – зашли в хлебную лавку, затем – в винную, в общем, накупили всяких вкусностей, подозвав мальчишку разносчика, попили воды и, дружно взглянув на солнце, направились к городским воротам.
Иван шел за ними по узким, мощенным булыжником улочкам, застроенным трех– и двух‑этажными домами, тоже узкими, по фасаду – вряд ли длиннее трех метров. Чем дальше от центра, тем улочки становились грязнее, мостовая закончилась, под ногами зачавкала жирная, дурно пахнущая грязь, появились зловонные лужи, которые приходилось старательно обходить, впрочем, не это было главное – улочки‑то были безлюдные, и парни вполне могли заметить преследование, поэтому Раничев расчетливо держался шагах в тридцати позади, а когда подростки сворачивали за угол, тут же ускорял шаг. Жаль, не знал немецкого. Сейчас бы догнал, потолковал с парнями – откуда у них нацистские пфенниги? – случай удобный, вокруг ни души, и вряд ли бы кто явился на крик о помощи – дураков нету. Подумав так, Иван словно бы сам наскреб на свою шею: позади послышались хлюпающие шаги, а впереди, вынырнув из какого‑то вонючего переулка, материализовалась парочка гопников с увесистыми дубинками в руках. Иван быстро оглянулся – сзади, нехорошо улыбаясь, подходили двое с длинными блестящими ножами. Н‑да, ситуация. Можно сказать, сам же и нарвался, не следовало шляться в столь изысканно дорогой куртке по таким безлюдным местам. Однако следовало разрядить ситуацию. Не говоря ни слова – а что говорить‑то, все и так предельно ясно, – Раничев резко отпрыгнул в сторону и, оттолкнувшись от стены ближайшего дома, что есть силы вломил ногой в грудь неосторожно подошедшему сзади гопнику. Знал, при таком раскладе – четверо на одного – выиграть можно только напав первым. Что и проделал. Не ожидавший этакой прыти гопник, охнув, отлетел в сторону, упав спиной в грязь. Иван приземлился следом, выхватил из вражьей руки кинжал и сразу же напал на второго, не дожидаясь, пока подбегут на помощь дубинщики.
Раз! Два!
Сделав несколько выпадов, Иван раскровянил гопнику руку и, дернувшись в сторону, обернулся – те двое, с дубинами, сгруппировались грамотно – один впереди, другой сзади. Не шли рядом в столь узком месте, не мешали друг другу. Опытные… Иван не дожидался, когда подойдут. Сделав обманный выпад, резко развернулся, всадив нож в бок оставшемуся позади лиходею, и, оттолкнув его, со всех ног бросился прочь… Далеко не убежал – навстречу ему шагали еще двое. Один сжимал в руке короткий меч, второй – шестопер. Ситуация на глазах осложнялась. Раничев быстро осмотрелся – узкая улочка, запертые ворота, на вторых этажах домов – наглухо закрытые ставни из прочных досок. Гопники между тем приближались. Нож против пары дубин, меча и шестопера ну никак не катил, даже при всем воинском мастерстве Ивана, к тому же теперь лиходеи, видя судьбы своих сотоварищей, будут держаться куда как осторожней и действовать наверняка.
Иван посмотрел вверх, на маленький голубой кусочек неба, ухмыльнулся… Оп! И, подпрыгнув, уцепился руками за ставни стоявших друг против друга домов, благо расстояние вполне позволяло совершить такой трюк. Раскачался, с силой метнув тело вперед, и, перевернувшись через голову, приземлился далеко за спинами лиходеев! Не дожидаясь, пока те очухаются, снова бросился бежать, завернул в какой‑то закоулок, сунул руку за пояс – а нож‑то выпал! Жаль… Иван осторожно выглянул – а собственно, за ним никто и не гнался! Те двое – с мечом и шестопером – недвижные, валялись в грязи друг против друга, и меж ними, сжимая в руках кистень, спиной к Ивану стоял высокий человек в накинутом на голову капюшоне и, похоже, смеялся! Маячившие дальше дубинщики смотрели на него с явным страхом, мало‑помалу смещаясь в сторону проулка.
Высокий вдруг хохотнул и сделал выпад, словно бы хотел дотянуться до этих парней. Разбойники вмиг нырнули за угол, исчезли, как и не было! Однако…
Мужчина вдруг обернулся – и Раничев узнал его – тот самый неприятный красномордый тип с маленькими глазками и челюстью кирпичом, браконьер!
Увидев Ивана, тип к нему и направился. Остановился, что‑то быстро сказал, кивая на поверженных гопников. Раничев хоть и не знал хорошо немецкий, да понял – пора отсюда сваливать, пока не появились стражники или пылающие жаждой мщения сотоварищи лиходеев.
Как‑то само собой получилось, что они пошли вместе. Иван и этот неприятный на вид тип. Шагали быстро, миновали небольшую площадь, свернули в какой‑то переулок, где их едва не облили помоями, выплеснутыми с верхнего этажа, и наконец вышли на какую‑то мощеную улочку, выглядевшую вполне ухоженной и чистой. По ней даже неспешно прогуливались люди: хорошо одетые люди – отороченные мехом и расшитые серебром длинные суконные куртки, узкие разноцветные штаны, береты, модные башмаки – «медвежья лапа» – мужчины, женщины, дети. Разговаривали, смеялись, раскланивались друг с другом, заходили в лавки. Прямо идиллия какая‑то! А вернее, городской район, принадлежащий определенному ремесленному объединению – цеху – суконникам, кузнецам, булочникам, оружейникам, ювелирам, да мало ли… Такие райончики обычно патрулировались не только городской стражей, но и милицией – цеховым ополчением, – относящейся к порученному делу куда как тщательней стражников.
На испачканного в грязи Раничева косились, да и шагавший чуть впереди спутник его одежкой своей тоже, надо думать, не вызывал особо положительных эмоций у добропорядочных бюргеров. Впрочем, кое‑кто с ним раскланивался, и красномордый верзила тоже кивал в ответ! Ну надо же…
– Зайдем? – неожиданно предложил он, остановившись напротив распахнутой двери, над которой висела позолоченная пивная кружка.
Иван не знал этого немецкого слова, но хорошо понял сказанное и широко улыбнулся:
– Пошли… Только это… Гроши, пфенниги – нихт, нихт!
– Гроссен нихт? – Переспросив, верзила сипло расхохотался и махнул рукой – мол, так и быть, угощаю.
– Отто, – усаживаясь за стол, представился он.
Раничев протянул руку:
– Хуан.
Трактирщик принес пару больших деревянных кружек со взбившимися шапками пены. Ивану показалось – ну никогда в жизни еще не пил вкуснее! Интересно. Почему этот тип – Отто – решил вмешаться в конфликт? Или эти лиходеи немало насолили когда‑то и ему самому? А этот браконьер может оказаться полезным. Наверняка он хорошо знает все окрестные леса, в том числе и тот, что у старой орденской мельницы. Поговорить бы… Эх, плохо без языка. Раничев попробовал было сказать пару фраз по‑латыни – Отто не понял, покачал головой:
– Поляк?
Ну вот, опять принимают за поляка!
Раничев замахал руками:
– Найн, нихт, нет. Ноу поланд!
– Литвин?
Хм… А что? Чем плохо сейчас назваться литвином – по крайней мере, можно будет говорить по‑русски, на государственном языке Великого княжества Литовского. Только бы не приняли за шпиона.
– Литвин, – согласно кивнул Иван. – Знаешь русский?
– Немного. – Отто неожиданно улыбнулся и, подозвав трактирщика, заказал еще пива.
– Ты смелый человек, Хуан. – Браконьер говорил по‑русски с ужасающим акцентом, но все же говорил, видать, довелось когда‑то пожить в литовских городах – Менске, Витебске, Могилеве или даже в Киеве, Чернигове, Брянске.
– Сражаться с бандой хромого Ганса не каждому под силу, – негромко продолжал Отто. – Хорошо ты потрепал этих ублюдков.
Раничев прищурился:
– Вижу, и ты их не очень‑то любишь.
– Ненавижу! – тут же отозвался браконьер. – Они когда‑то сдали меня олдермену ордена… Едва вырвался.
Иван понятливо кивнул, не переспрашивая – за что сдали, наверное, что‑нибудь интеллектуальное, типа охоты в чужих лесах или рыбной ловли в орденских озерах и реках.
– Ты очень выручил меня, Отто, – тихо сказал он. – Поверь, не забуду.
– Ерунда. – Отто отмахнулся. – Ублюдки хромого Ганса давно здесь всем надоели.
– Что же городской совет? Ратманы? Никак не могут переловить?
– Совет? Ратманы? – Браконьер хохотнул и, оглянувшись, понизил голос. – Хромой Ганс имеет высоких покровителей в ордене! Кто‑то из высших братьев явно ему помогает, иначе давно бы повесили и его самого, и всех его людишек.
– Поня‑а‑атно… Послушай‑ка, Отто, а здесь, в городе, не выступали ли миннезингеры?
– Миннезингеры поют в богатых замках.
– Я имею в виду – просто музыканты. Жонглеры, мимы…
– Да пели третьего дня на площади Медников. Много народу собрали, но и, правду сказать, пели неплохо.
– А сколько, сколько их было?! – насторожился Иван.
Браконьер ухмыльнулся:
– Что, хочешь сходить, послушать?
– Да не отказался бы. Ты сам‑то их видел?
– Нет. – Отто покачал головой. – Здесь, в таверне, рассказывали. А хочешь песен, так прогуляйся, тут недалеко. Только я с тобой не пойду, дела.
– Понятно, – кивнул Иван. – Вот что, Отто. Я бы хотел тоже тебя угостить… а заодно и переговорить об одном выгодном деле. Встретимся?
– Да хоть завтра, если не буду занят. На южной окраине найдешь Цветочную улицу, спросишь Отто Жестянщика – там покажут дом. Ну а пока прощай.
– Цветочная улица, Жестянщик Отто, – выходя на улицу, негромко повторил Раничев.

Площадь Медников искать долго не пришлось, она и в самом деле располагалась неподалеку от таверны, почти сразу же за углом. Еще издалека Иван услыхал музыку – лютня, свирель, брунчалки. Веселый голос затянул что‑то на немецком. Раничев улыбнулся и, прибавив шагу, свернул… Захолонуло сердце – свои!
Подпрыгивая и изгибаясь, выстукивала брунчалкой ритм Ульяна в той же самой мужской просторной накидке – кабане – и голубой шапочке с фазаньим пером. Рядом с ней, выводя мелодию, играл на свирели Глеб; собирая деньги, с шапкой в руках, шнырял в немногочисленной еще толпе Осип Рваное Ухо, а приказчик Савва, трогая струны лютни, пел, вернее, читал веселым речитативом, безуспешно стараясь сохранить самое серьезное выражение лица. Ну оттого только смешнее было:

О городке он слышал много
И за добычей в путь‑дорогу
Пуститься через сорок дней
Решил. Сначала двух пажей
Послал он в город – побираться
И меж людьми прослыть стараться
Слепыми и хромыми там…

Собравшийся народ активно смеялся и щедро бросал в шапку деньги, которые рыжий Осип принимал с такими уморительными ужимками, что немедленно хотелось дать еще.
Раничев не стал протискиваться сквозь толпу, просто стоял, скрестив на груди руки, и слушал. Лишь когда Рваное Ухо подкрался прямо к нему, изогнувшись в поклоне, развел руками:
– Нету у меня денег, Осип. Кончились!
– Что? – Парень переспросил было по‑немецки и, вдруг подняв глаза, растянул губы в улыбке: – Боярин!
– Вы как здесь?
– Да вот, работаем. Дней пять уже, как после похорон ушли из замка. Позвать наших?
– Нет, пусть еще поиграют – все деньги. Где поселились?
– На постоялом дворе, у старого Зеппа. Старик берет недорого, да и харчи наваристые. – Осип шмыгнул носом. – А вообще это Ульянка придумала, в городке этом играть. Сказала – ежели объявится боярин, обязательно нас отыщет.
– Ишь ты. – Раничев покачал головой. – Сообразила. А что ж вы из замка ушли?
– Да плохо там стало, нерадостно, – негромко пояснил отрок. – После похорон молодого хозяина и пажа загрустили все. Да этих еще боятся, пруссов.
– Кого? – изумился Иван.
– Пруссов. Так ты не знаешь, господине? Это ж они, язычники, убили и несчастного Александра, и пажа Генриха!
Вот уж чего Раничев никак не ожидал, так это такого известия! Действительно, новость.
– И кто ж такое сказал, ну о пруссах?
– Орденский брат Альбрехт, он и расследовал эти случаи, с благословения члена Совета брата Гуго фон Райхенбаха.
– И что, брат Альбрехт так и сказал, что Александра и Генриха убили пруссы?
– Ну да. – Осип пожал плечами. – Даже целый доклад написал, потом после похорон зачитывал.
– А про меня… Про меня ничего не говорил?
– Как же не говорил… Говорил, что ты уехал с братом Гуго фон Райхенбахом в Мариенбург по каким‑то делам. Мы тебя ждали, ждали… Пока совсем уж тошно не стало в замке, ну а уж потом перебрались сюда. Ничего городок, веселый.
Раничев хмыкнул:
– Да и песни, я смотрю, вы веселые выучили.
– Савва на торгу списки купил. Случайно.
Ребята играли до самого вечера и, лишь когда стало смеркаться, положили инструменты наземь и, взявшись за руки, низко поклонились публике несколько раз, срывая заслуженные аплодисменты.
– Молодцы, молодцы, – подойдя наконец ближе, похвалил Иван. – Вижу, без меня времени зря не теряли.
Музыканты выкатили глаза:
– Боярин! Иване Петрович!
Обрадовались, запрыгали вокруг, заулыбались. Раничев тоже не скрывал радости – все ж таки свои! Рыжий причуда Осип Рваное Ухо, забавный, ловкий, пройдошистый; писец Глеб Мелентьев, черноволосый, сутулый, подарок Авраамия‑дьяка; торговый приказчик Савва, светленький, кареглазый, с чуть смущенной улыбкой и приятным голосом, Ульяна… Ульяна… Похожая на мальчишку темноволосая дева с нерусскими миндалевидными глазами. Кажется, она больше всех обрадовалась возвращению Раничева, впрочем, и остальные явно были рады. И все же… И все же кто‑то из них – предатель!
Впрочем, даже эта грустная мысль не омрачила приподнятого настроения Ивана. Черт побери! Он опять свободен, среди своих и может действовать. Кстати, и кой‑какой человечек из местных на примете имеется – браконьер Отто Жестянщик.
Быстро темнело, в домах побогаче зажигали свечи, в тех, что победней, чадили плошки‑светильники, а в совсем уж бедных лачугах уже ложились спать, чтобы завтра подняться вновь с первыми лучами солнца. По темно‑голубому, быстро переходящему в фиолетовый цвет небу плыли золотисто‑оранжевые дирижабли облаков, подсвеченные закатным солнцем. Было тепло и тихо, достопочтенные бюргеры не торопились расходиться по домам, подолгу простаивая у дверей, прощались с друзьями.
– До завтра, герр Ибсен, приятных вам снов!
– И тебе того же, Йоганн.
– Карл, дружище, не забудь завтра зайти за мною пораньше!
– Зайду. Только хорошенько привяжи своего пса.
Иван неспешно шагал рядом с веселящимися ребятами, время от времени поглядывая в небо, на черные тени печных труб, высоких крыш, флюгеров. Какое‑то впечатление сказочности, нереальности всего вокруг, нахлынуло вдруг на него, и вдруг показалось, что из‑за угла выйдет навстречу трубочист в высоком цилиндре, а потом кто‑то закричит пронзительно‑громко, как в старом советском фильме «Город мастеров» – «Дорогу герцогу де Маликорну»!
Трубочист действительно появился, только без цилиндра, грязный и весь измазанный сажей – Раничев счел это хорошим знаком.

Постоялый двор герра Зеппа Калиновски, «старины Зеппа», как его здесь все называли, располагался на западной окраине города, почти у самых ворот. Хорошо слышно было, как на городских стенах перекликалась стража, а на заднем дворе, у коновязи, иногда ржали кони.
Ребята снимали две комнатухи на втором этаже, одну из которых Ульяна уступила боярину. Раничев хотел было отказаться, но, махнув рукой, не раздеваясь, повалился спать – слишком уж устал за день. Сразу же провалившись в сон, Иван проснулся через какое‑то время, уже раздетый и накрытый тонким лоскутным одеялом. Проснулся оттого, что кто‑то гладил его по груди… Кто‑то?
– Ульяна, – скосив глаза, прошептал Раничев. – Ты как здесь?
– Ну это ведь мои покои…
Было темно, и Иван протянул руку, ощутив голое плечо девушки. Осторожно погладил…
– Ульяна…
– Тсс!
Девушка тут же накрыла его губы своими. Ощутив жаркий вкус поцелуя, Раничев с наслаждением сцепил руки на спине Ульяны, чувствуя как к его груди все крепче и крепче прижимаются быстро твердеющие соски… Вот девушка тихонько застонала, дернулась…
В окно, сквозь щель меж ставнями, неожиданно заглянула луна, пустив по кровати узенький серебряный лучик. Иван засмеялся, словно бы стало щекотно, погладил девчонку по спине и осторожно высвободил затекшую руку – Ульяна уже спала.
Раничев посмотрел в потолок, потом – на луну через неплотно закрытые ставни. Задумался. Было – над чем…
В первую очередь, конечно, над чудесным спасением, затем – над странными следами, над ролью во всем этом орденского рыцаря Гуго фон Райхенбаха. Интересно как получается, оказывается, оба убийства следствие ничтоже сумняшеся повесило на каких‑то пруссов! Что, не всех их еще крестили‑поработили‑ассимилировали? Выходит, не всех. Итак, официально убийцы – пруссы, неизвестно, откуда взявшиеся и непостижимым образом непонятно куда исчезнувшие. Пруссы! Тогда какого же черта было написано в письме, переданном при посредстве орденского брата Магнуса?! Значит, письмо поддельное… Пани Елена? Какой ей во всем этом смысл? Значит… Значит – Гуго фон Райхенбах! Стоп… С этого момента поподробнее. Допустим – он… Где появился сей рыцарь? В какой момент? А в момент охоты, у гати… У той же гати был убит несчастный мальчишка‑паж, и там же – там же! – Раничев заметил следы танковых гусениц! Он бы и пошел по этим следам, проследил бы, куда они ведут, если б не брат Гуго! Настырный тевтонец просто вынудил Ивана сопровождать его, а затем, огорошив неожиданным обвинением, постоянно держал при себе или под присмотром кнехтов. И таким образом – отвлек! А затем привез в Мариенбург, заточил – ну пусть поместил под честное слово, не важно – в келье, а дальше… А дальше решил инсценировать побег! Ну да, кто еще, кроме высокопоставленных братьев, знает о том, какие ловушки располагаются в башне Данскер? Этак пойдет человек, ничего не подозревая, пописать или еще зачем – и на тебе, сгинет бесследно! Называется, сходил в сортир, вернее – в ватерклозет, так уж будет ближе к истине. Фон Райхенбах это, несомненно, знал. Он же – или по его приказу – открыл створки пола, поднял перекрывающую канал решетку… Интересно, что было бы, если б Раничев послушно отправился на датский корабль, рекомендованный в записке? Тут два варианта – либо и в самом деле уплыл бы с глаз долой в Ла‑Рошель, либо… Либо – был бы использован для какой‑то интриги. Какой? О, тут можно предполагать все, что угодно, от тривиальных обвинений Раничева в шпионаже до постановки на капитуле вопроса о правомочности великого магистра – как это так получилось, что у него узники сбегают? А может быть, еще хитрее, с дальним, так сказать, прицелом. Предположим, тевтонцы вовсе и не сомневались, что дон Хуан Рамирес именно тот, за кого он себя выдает – знатный кастильский гранд, пусть даже из обедневшего рода. И по возвращении на родину, а также и по дороге он, конечно же, в самых восторженных словах опишет рыцарей Тевтонского ордена и их неприступнейшую столицу – Мариенбург! Почему бы нет? Все может быть, еще неизвестно, в какую игру играет фон Райхенбах, с которым лучше бы больше никогда не встречаться.
И вот еще что… Как бы распознать предателя? Даже не так, пока бы просто вычислить, чего он хочет добиться? Понятно – вначале опорочить Ивана, а затем по‑быстрому ликвидировать. Ясно и перед кем опорочить – перед рязанским князем. Зачем – тоже в принципе понятно – чтоб оттяпать спорные земли, а если повезет, то и все. Видно, откуда ноги растут у всей этой затеи – от игумена Феофана, от Феоктиста‑тиуна.
Ладно, пока можно считать, что предатель не очень опасен – вот на обратном пути… Если он будет, этот обратный путь… Да будет, обязательно будет! Завтра же договориться с Отто – и в путь, в леса, на старую мельницу. Все должно получиться, просто обязано, дай‑то, Господи. Вроде бы все передумал… Да нет, не все. Парни эти, близнецы из «Токио‑Отеля». Похожи, черт побери. Откуда у них пфенниг? Откуда угодно. Оттуда же, откуда и у рыцаря Здислава – на сдачу дали, разменяли дукат или серебряный талер, всякое может быть, и в общем‑то, ну их, этих ребят, к дьяволу, вот еще не хватало заморачиваться. И без них скоро все ясно будет, если и не завтра, то в самые ближайшие дни.
Успокоенный этой мыслью, Раничев наконец заснул, крепко обнимая прижавшуюся к нему Ульяну. А утром спрятал на притолочине два перстня – так, на всякий случай. Показал Ульяне:
– Присматривай.

Жестянщик Отто проживал в небольшой хижине в конце Цветочной улицы, ближе к крепостной башне, поросшей со стороны города густой зеленой травой и цветами – в основном клевером, одуванчиками и ромашками, но попадались и колокольчики, и васильки, и анютины глазки. Собственно, поэтому‑то и улицу прозвали Цветочной, тихая такая, спокойная была улочка, почти что сельская, с бегающими стайками игравших детей и лениво брехавшими за заборами псами.
– А, Хуан! – Верзила подошел к забору и, распахнув калитку, гостеприимно предложил зайти. – Садись вон, на лавку у хижины, там и поговорим.
Иван уселся, блаженно подставив лицо первому утреннему солнышку. Ребят он решил с собою не брать – незачем, ведь у него и так был немецкоговорящий проводник, да еще какой! Так что пусть господа «миннезингеры» отдыхают, вернее, не отдыхают, а зарабатывают деньги концертами на городских площадях, коль это у них так неплохо выходит.
Какой‑то обнаглевший аспидно‑черный котяра запрыгнул Раничеву на коленки, улегся, потерся башкой.
– Брысь, Монах, брысь, – выходя во двор, прогнал его жестянщик, а Иван про себя отметил: Монах – странное имечко для кота.
– Так что у тебя за разговор? – Отто сузил свои и без того маленькие глазки.
Раничев не стал ходить вокруг да около.
– Мне нужно осмотреть местность между Зеевальде и Фоуленом. Есть возможность ее выкупить, так вот думаю, нужно ли?
– Фоулен? Зеевальде? – почесал за ухом жестянщик. – Ага, знаю. Это в той стороне, где и Танненберг, и Грюнвальд.
– Да, тут не так далеко.
– Но места там глухие… есть одно широкое поле, остальное – леса да болота. Очень часто – непроходимые.
– Так ты сможешь показать?
– А когда тебе надо?
– Чем скорее, тем лучше.
Отто ухмыльнулся:
– Ну даже не знаю…
– Тем более меня совершенно не интересует, чем будет заниматься в пути мой проводник.
– Что‑что?
– Ловить рыбу, бить дичь, – как ни в чем не бывало продолжал Иван. – Я ему не собираюсь мешать, наоборот – с удовольствием помогу, если надо. У этих проклятых тевтонцев и так всего много!
– Как ты сказал? – перебил жестянщик и вдруг засмеялся. – Проклятые тевтонцы? Так их! Знаешь, я и сам их не очень люблю.
– Да я заметил, – кивнул на кота Раничев. – Ну так когда пойдем? Не сомневайся, я хорошо заплачу.
– Говоришь, поможешь, ежели что? – задумчиво промолвил браконьер.
Раничев приложил руку к сердцу.
– Можешь полностью на меня положиться.
– Ну хорошо, – наконец‑то согласился Отто. – Только одно условие – выступаем прямо сейчас.
Иван даже не собирался скрывать радость.

Они шли пешком; выйдя из города на рассвете, после полудня уже были в виду Грюнвальда – небольшой, в пять‑шесть домов, деревушки, располагавшейся меж лесными массивами. Туда‑то, в лес, путники и свернули с дорожки – а куда ж еще идти браконьерам? В котомке за спиной у Отто громыхали жестянки, припой, небольшая наковаленка с молотом – странствующий жестянщик был желанным гостем во многих сельских домах. Из пары‑тройки хорошо выделанных железяк, болтавшихся в заплечном мешке, при случае быстро собирался небольшой арбалет, стрелы для которого Отто благоразумно с собой не таскал, а хранил на местности в укромных местах – в дупле старого дуба, меж корнями сосны, под мостиком.
– Вот этот вот лес, до Людвигсдорфа, самый опасный, – негромко поучал браконьер. – Мы сейчас тут немного запромышляем – повезет, так подстрелим тетерева или уток. Правда, все это придется хорошенько спрятать. Говоришь, тебя интересует старая мельница?
– Да‑да, именно те земли.
– Что ж, – согласился Отто. – Тогда оттуда и начнем. У меня там припрятана сеть. – Он подмигнул. – Половим рыбки в тевтонской водичке!
Иван улыбнулся:
– Половим!
Людвигсдорф – три дома с амбарами, ригами и хлевами – обошли с юга и болотами вышли к Фоулену, куда тоже не стали заходить – зачем светиться? – а направились по берегу озера Любень, в которое впадала речка Маржанк. И где‑то там, на речке, располагалась мельница. Места вокруг были топкие, но узкие – от реки берег почти сразу поднимался отвесной кручей.
– Это еще что, – вытаскивая ногу из грязи, обернулся жестянщик. – А на той стороне – вообще одна осока, да вон, сам видишь.
Выйдя к реке, пошли густыми кустами, Раничев едва успевал отводить рукой ветки и так увлекся этим делом, что чуть было не пропустил весьма интересный объект – сложенные аккуратной кучей недавно срубленные колья.
– Видать, дорогу через болотце мостить собрались, – пояснил Отто. – Не знаю только, зачем? Мельница‑то заброшенная.
– Так, может, ее собираются восстановить?
– Восстановить? – Браконьер оглянулся и окинул Ивана тяжелым взглядом. – Не думаю.
– А что так?
– Да так… – Видно было, что жестянщик не очень‑то охотно поддерживает эту тему. – Про эту мельницу болтают всякое…
– Что же?
– Говорю – всякое. – Отто нахмурился. – И ведьмы туда на метлах летают, и рычит по ночам кто‑то страшный.
– Рычит?
– Рычит! Я сам слыхал. – Жестянщик пробормотал про себя что‑то похожее на молитву. – И скажу тебе, Хуан, лучше бы никому и никогда не слышать того жуткого рыка! Ну хватит об этом… Пойдем‑ка ловить рыбку.
Нырнув в кусты, Отто вытащил из захоронки сеть, довольно большую, и с помощью Раничева поставил ее у впадения реки в озеро. После чего с ухмылкой взвел самострел:
– Ну вот, теперь можно и уточек пострелять! Пойдешь со мной?
– Нет. – Иван помотал головой. – Лучше прогуляюсь, посмотрю земли. Где, ты говоришь, мельница‑то?
– Во‑он, вдоль реки, тропка… Только сам я с тобой не пойду, Хуан. Да и тебе не советую.
– Да я быстро. Только взгляну.
– Смотри‑и‑и…
Подмигнув проводнику, Раничев спустился к реке.
Тропинка, то сужаясь, то расширяясь, а то на некоторое время и пропадая вовсе, вела вдоль реки, едва не спускаясь в воду. Иван пару раз чуть не сорвался – уж больно крут был бережок, хорошо, успел уцепиться за подвернувшуюся под руку иву. Перевел дух, огляделся… и увидел мельницу. Полуразрушенная плотина уже давно не держала воду, почти полностью обнажив могучее верхнебойное колесо, когда‑то способное явить невиданную в этом обществе силу. Перед мельницей был устроен амбар – хранилище для зерна или муки, к амбару вела достаточно широкая для того, чтобы могли проехать возы, дорога, ныне заросшая густой травой, лопухами и чертополохом. Впрочем… Иван подтянулся и прыжком взобрался на насыпь… четко разглядев на дороге следы гусениц!
Следы вели в амбар. Раничев настороженно осмотрелся: похоже, амбар никак не охранялся, скорее всего, кто‑то просто положился на слухи о творившейся на мельнице чертовщине, весьма действенные в это время. А может, просто уже было нечего охранять.
Еще раз оглянувшись, Раничев подошел к амбару, запертому на огромный замок, судя по общей надежности и изысканным кованым узорам – работы знаменитых нюрнбергских мастеров. Такой замок не откроешь отмычкой, а перекусить стальную дужку – занятие малопродуктивное. Так‑то оно так… Только вот петли, в которые был продет замок, оказались вполне обычные и даже ржавые.
Вытащив из‑за пояса нож, тот самый, разбойничий, подобранный в грязи, Иван тихонько поддел петли, выскрябывая старое дерево. Сложенный из крепких бревен амбар был надежен, очень надежен. Щели, конечно, имелись, но довольно узкие, к тому же внутри было темно – мало что можно увидеть. Но Иван все же почувствовал, ощутил слабый запах бензина. Ага! Значит, все ж таки что‑то есть?
Один из гвоздей заскрипел, поддался, за ним другой – и вот уже снята вся петелька. Вытерев выступивший от волнения пот, Раничев распахнул тяжелую створку и присвистнул. Не то чтобы разочарованно, но все‑таки. И стоило такое дерьмо прятать?
В полутьме амбара стоял… нет, даже не танк, скорее танкетка, хотя официально эта груда металлолома когда‑то гордо именовалась танком. Легким танком. Легчайшим. Этот выкрашенный в серый цвет «Панцер‑1», кажется, весил около пяти тонн, а высотой вместе с башней, пожалуй что, уступал человеку среднего роста, да и прочие размеры «танка» не впечатляли – два на четыре. Короче «Жигулей», правда чуть пошире. Вооружение чисто пулеметное, вон они, торчат из смещенной к правому борту машины башенки, два почти восьмимиллиметровых ствола МГ‑13, броня… Раничев точно не помнил про броню, но очень тонкая, чуть больше сантиметра – не особенно‑то и толще здешних доспехов. Интересно, арбалетная стрела ее со скольки метров пробьет? Не выдержав, Иван на всякий случай чуть прикрыл дверь амбара и полез в люк. Вот командирское место, в башне – пулеметы, рукоять поворота – башенка вращалась вручную. А вот, ниже, слева – место водителя. Скрипучее креслице, сцепление, тормоз, фрикционы. Приборная панель – тахометр, спидометр… Раничев еле‑еле подавил в себе вдруг возникшее желание завестись и проехаться. Гораздо разумнее было бы спрятаться где‑нибудь неподалеку да понаблюдать, когда явятся хозяева машины. Танкисты, мать их за ногу! Не очень‑то изменишь ход истории подобной машинкой, застрянет она где‑нибудь на поле, стопудово застрянет, а под пулеметы воины не побегут – не дураки ведь, знакомы уже с огнестрельным оружием, пусть даже и примитивным. Ну и техника! И кому понадобилось ее сюда притащить? Правда, нужно поторопиться и осмотреть весь амбар, может, здесь и еще что‑нибудь имеется?
Выбравшись из танка, Иван тщательно осмотрел амбар, обнаружив у задней стенки аккуратно развешенную на плечиках одежду, два комплекта униформы – коричневые рубашки с нашивками, шорты, короткие черные галстуки. Размер маленький, подростковый… Господи! Иван наконец понял! Ну конечно, подростки! Подростки из «Гитлерюгенд». И танк этот – наверняка учебный. Притащили, что было, гитлереныши чертовы. Ладно, подождем…
Иван прикрыл дверь, аккуратно приставив на свое место петельку и, отойдя, затаился в кустах. Ждать, слава богу, пришлось недолго – где‑то совсем рядом, в лесочке, заржали кони, послышалась негромкая речь… И к старой мельнице вышли… двое подростков‑близнецов, тех самых, которых Раничев видел на рынке. Это, впрочем, было еще не все, за подростками, ведя под уздцы коня, шагал орденский рыцарь Гуго фон Райхенбах, а за ним маячила коренастая фигура брата Альбрехта и еще какого‑то прихрамывающего на левую ногу человечка…

Глава 15
Май–июнь 1944 г. Восточная Пруссия. Год добровольца

Необычайно активная, властная, жестокая молодежь – вот что я оставлю после себя.
В наших рыцарских замках мы вырастим молодежь, перед которой содрогнется мир…
Адольф Гитлер

…с узким неприятным лицом.

Да, лицо у баннфюрера Мюллера было очень неприятное, слишком уж узковатое для такого широкого носа, с маленькими бесцветными глазками, злое. Герхард это только сейчас заметил, когда баннфюрер оглянулся на бегу, чтобы подогнать отставших. Он, Герхард Майер, как раз и был среди отстающих… как и всегда.
– Быстрее, быстрее! – на бегу кричал Мюллер. – Быстрее, иначе скоро вас перегонят пимпфы!
Сердце колотилось так, что казалось, вот‑вот выскочит из груди, липкий горячий пот струился по всему телу, нет… нет, Герхард не мог больше бежать.
– Быстрей, слабаки! – снова заорал баннфюрер. – Нет, вы недостойны Великой Германии!
Ну уж так‑то зачем?
Вытащив стек, Мюллер принялся хлестать им бегущих, досталось и Герхарду – по ногам, по спине. Было больно, но он стиснул зубы – только не закричать. Крикнешь – будет хуже! Немецкий подросток должен терпеть боль молча. Любую боль.
Ну где же этот чертов лагерь, где? Должно быть, во‑он за той корявой сосною. И не надо было сюда ехать! Ага… Не поедешь, как же! Родителей живо напрягут… Родителей. Мать. Отец год назад пропал без вести на Восточном фронте. Где‑то под Курском.
– Быстрее, куски мяса! Быстрее!
Герхард старался держаться из последних сил, не обращая внимания на только что поднявшееся в небо солнце. Еще хорошо, что они бежали кросс ранним утром, да еще в одних шортах и босиком, а это совсем не то, что в тяжелых ботинках и с полной армейской выкладкой за плечами. Впрочем, Мюллер наверняка устроит и такое. Ой, Господи, дай силы выдержать! Хорошо Эриху, брату – вчера во время военной игры подвернул ногу – сегодня никуда не побежал, остался дежурить при полевой кухне. Варит, поди, сейчас, сосиски или компот…
– Пошевеливайтесь! Унтерменши и то лучше вас бегают!
Ну сравнил, спасибо. Унтерменшей – пленных русских недочеловеков – Герхард видел трижды, два раза – в кино, в хронике «Зи Дойче Вохеншау», там они выглядели такими страшными – скуластыми, узкоглазыми, кривоногими, – что невольно вызвали ненависть. Третий же раз Герхард увидел русских совсем недавно – на разборе завалов после вражеской бомбардировки – и тогда они произвели на него совсем другое впечатление, впечатление несчастных и сильно истощенных людей, которых не ненавидеть можно было, а пожалеть, хоть жалость – и не немецкое чувство, как сказал фюрер – «в молодежи не должно быть ни слабости, ни нежности»!
– Эй, куски мяса! Вон там, за сосной – финиш. А ну‑ка, ускорьтесь! Ап! Ап! Ап!
Бегущий перед Герхардом худенький белобрысый парнишка – Карл Фишер, – собравшись с силами, рванулся вперед… и вдруг споткнулся, полетел прямо в грязную лужу.
– Вставай! – тут же заорал молодежный руководитель. – Поднимайся, свинья!
Герхард не оглядывался – да никто не оглядывался – лишь бы самому не упасть. А ноги, кажется, стали ватными и передвигались так медленно, как бывает иногда во сне, когда кажется, что бежишь изо всех сил, а на самом деле остаешься на месте.
– Вставай, вставай же! Быстрей!
Это Мюллер пинками поднимал упавшего.
Вот наконец и сосна – а там, совсем близко – лагерь. Украшенные флагами и лозунгами палатки, дымящаяся полевая кухня, плац, флагшток: бьющийся на ветру алый стяг с черной свастикой в белом кругу. Рядом с флагштоком – всегда часовой в парадной форме – коричневая рубашка с черным галстуком и нашивками, отглаженные шорты, гольфы, в руках – самая настоящая винтовка.
– Гер‑хард, Гер‑хард, да‑вай, да‑вай! – это, конечно Эрих и друзья‑приятели – Йоганн, Артур, Вилли…
– Гер‑хард, Гер‑хард…
Ну наконец‑то!
Рванувшись из последних сил, Герхард упал на руки подбежавшим приятелям.
– Молодец, парень! Ты выдержал, выдержал – прибежал!
Герхард улыбался – теперь был повод немного погордиться собой. Скосив глаза, увидел, как у сосны, последним, уныло бредет белобрысый Фишер. Усмехнулся – он‑то все ж таки добежал! Ну а Фишер… Горе неудачнику, горе!

Немного отдышавшись, Герхард подошел к рукомойникам, умылся – купаться в реке почему‑то не очень‑то хотелось, – заглянул в палатку и подошел к столпившимся кучей ребятам. Вместе со всеми, дождавшись очереди, протянул карточку, впившись глазами в подтянутого спортфюрера, отрапортовал:
– Герхард Майер, отряд «Орден», камерадшафт два… Зачет?
– Майер? – Спортфюрер усмехнулся. – Я видел, как ты бежал, сынок! Нужно больше тренироваться.
– Я обязательно буду!
– А куда ж ты денешься? Ну ладно – зачет.
Радостный Герхард отошел в сторону.
– Получил? Поздравляю! – хлопнул его по спине здоровяк Гамбс, Конрад Гамбс, камрадшафтфюрер – командир первого звена, противный толсторожий парень. – Тебе надо было позвать своего братца, Майер, вы ведь близнецы. Менялись бы – часть пути он бежал, часть – ты. Поди вас, отличи!
Герхард отвернулся. Какой циничный этот Гамбс! Наверное, у него в роду были евреи.
После сытного обеда – сосиски с капустой, овощной суп, пудинг – все отряды выстроились на плацу – баннфюрер награждал грамотами отличившихся в кроссе, после чего кратко высказался о каждом отряде.
– Начнем с пимпфов, – неожиданно улыбнулся он. – Они хоть и малыши, но здорово себя показали… В отличие от более старших отрядов. «Достойная смена» всю дорогу ныла, ничего себе – достойная смена! «Сыны фюрера» еле уложились в отведенное время – хлюпики. Может быть, вам сменить название, ребята? Отдельно скажу об «Ордене»… Карл Фишер, выйти из строя!
Герхард почувствовал легкий удар по плечу. Ну да, Фишер же стоял за ним, во второй шеренге. Подтянувшись, Герхард сделал четкий шаг вперед, на миг замер – и шагнул влево, давая возможность соратнику покинуть строй.
Худенький белобрысый Карл, старательно печатая шаг, вышел на середину плаца и испуганно замер.
– Вот он. – Длинный указательный палец баннфюрера Мюллера, казалось, уперся Фишеру в грудь. – Он не выдержал… упал… Но не рванулся вновь с новыми силами, как это и положено верному сыну фюрера, а малодушно пошел…. Просто пошел. Почему ты предал своих товарищей, Фишер? Отвечай!
– Я… – Слабый голос несчастного был сродни комариному писку. – Я не мог больше…
– Не мог? – Мюллер засмеялся и вслед за ним засмеялись все. Весь строй.
– А если б был бой? Ты бы тоже не смог, Фишер?
И снова злой смех.
Герхард содрогнулся, представив на миг, что это он стоит сейчас на плацу под презрительными взглядами товарищей, он, а не Фишер. А ведь так вполне могло случиться, Герхард тоже мог споткнуться, упасть, подвернуть ногу… Но обошлось! Герхард ощутил вдруг, как одновременно с жалостью в нем рождается и крепнет ненависть. Ненависть к неудачнику, ненависть, сопряженная с тайным страхом, что ты сам мог легко оказаться на его месте! Но в изгоях нынче другой, а не он, Герхард Майер. Не он! Не он! Не он!
Сердце сладостно пело.
– Фишер не будет наказан за свой подлый поступок, – неожиданно заявил баннфюрер. – Но он должен глубоко осознать его. Он и его товарищи… – Мюллер обвел взглядом притихший плац. – Отряд «Орден» завтра с утра повторит забег! В полной боевой выкладке.
Герхард похолодел.
– И если хоть кто‑нибудь отстанет – побегут все. Весь лагерь.
А ведь он не пробежит, точно! Не уложится в полной выкладке… Что делать, что? Вздохнув, Герхард закусил губу. Нужно пробежать, обязательно пробежать, сегодня лечь спать пораньше…
– Равнение на‑а флаг! – рявкнул баннфюрер. – Командиры отрядов – сдать рапорта!
– «Сыны фюрера» рапортуют…
– «Достойная смена»…
– «Орден»…
– Кто наш вождь?
– Фюрер!
– Кто наша мать?
– Германия!
– Кто мы?
– Надежда!
– Каков наш год?
– Год добровольца!
– Да здравствует фюрер немецкого народа Адольф Гитлер! Зиг…
– Хайль!
– Зиг…
– Хайль!
– Хайль! Хайль! Хайль!
Герхард, как и все, кричал так громко, насколько мог. Это было здорово, стоять сейчас вместе со всеми, плечом к плечу, чувствовать свою причастность к Великому германскому делу!
– Хайль! Хайль! Хайль!
Герхард – и все – были готовы сделать для любимого фюрера все!
По лицам многих текли слезы.
– Напра‑а‑во! Песню запе‑вай!

Мы шли под грохот канонады
С товарищем, старым бойцом…

Вились на ветру знамена, сверкали пуговицы и значки, чеканя шаг, гитлеровская молодежь покидала плац под старинную военную песню «У меня был фронтовой друг». Мюллер говорил, что это – одна из любимых песен фюрера.
После линейки до самого вечера было объявлено «свободное время». Правда, провести его ты должен был так, как предписывалось: поиграть с товарищами в футбол или другие спортивные игры, искупаться, вернее – поплавать на время – под строгим присмотром спортфюрера Лемке либо посетить один из множества кружков: технический, авиамодельный, художественный, фотографический, любителей военной песни, любителей шахмат и шашек… ну, в общем, было куда пойти.
Герхард надумал было сразиться в шахматы… да передумал, ведь постоянным его партнером был Фишер. Сходить в фотокружок, взять «Лейку» да отправиться фотографировать природу? Нет, лучше технику и ребят из фотографического кружка. Там, кстати, наверняка будет и Эрих, брат. У них в семье издавна так повелось, еще когда был жив отец – Герхард все читал книжки, в три библиотеки записан был, в общем, чистый гуманитарий, а вот его брат‑близнец Эрих, наоборот, технарь – хлебом не корми, дай повозиться с мотором старенького «БМВ». Пожалуй, он‑то и был больше всего рад от этой добровольно‑принудительной – разве ж родителей спрашивали? – поездки в молодежный лагерь. Еще бы – ведь специально для технического кружка на большом грузовике привезли самый настоящий танк. «Панцер», первой модели. Пусть пулеметный, пусть с тонкой бронею и маленькой проходимостью – но это была боевая машина, настоящая военная техника! Выкрашенный в заводской серый цвет, танк вкусно пахнул бензином и нагретой на солнце бронею. К тому же он был красив, да‑да, красив – небольшая прилизанная голова‑башня, широкие, как у борца, плечи, черные, с белой окантовкой, кресты на броне.

– Технику? – выдавая «Лейку», переспросил руководитель кружка, герр Лаувиц, седой и морщинистый ветеран Великой войны, увы, проигранной доблестно сражавшейся Германией из‑за удара в спину – из‑за всяких там плутократов‑евреев и коммунистов.
– А ведь неплохая идея, Майер! Потом можно будет выпустить фотогазету.
– Верно, герр Лаувиц! – обрадованно откликнулся Герхард. Насчет фотогазеты старый солдат здорово придумал. Обязательно выпустить, а как же?! И пусть потом хоть кто‑нибудь скажет, что Герхард Майер – никчемный нытик! Пока шел на дальнюю окраину лагеря – там дислоцировался кружок изучения техники, – Герхард мысленно продумывал будущую газету: какие там будут фотографии, рисунки, подписи. Даже название придумал «Вперед!» – и написать его не просто так, а черно‑красно‑белыми буквами – под цвет флага.
– Привет, Герхард!
Герхард оглянулся и помахал рукой Вилли, юному художнику, с красками и мольбертом идущему вместе с другими ребятами и руководителем на пленэр.

Как хорошо идти вместе,
Раз‑два, раз‑два,
Плечом к плечу,
А за спиной светит
Осеннее солнце! –

доносилось из шатра любителей военной песни. Песня, правда, была не очень‑то военная, скорее – походная, но оттого не менее захватывающая. Герхард даже напел, ускоряя шаг:

Раз‑два, раз‑два,
Плечом к плечу!

С большой поляны, оборудованной под футбольное поле, доносились азартные крики болельщиков. Пойти, сфотографировать их, что ли? Нет, потом, сначала – технику. Ну и Эриха, близнеца‑братца.
Эрих встретил его громким приветственным криком – как раз вылезал из танка. Герхард тут же его и снял – счастливого, улыбающегося, с измазанным машинным маслом носом.
– Толковый парень твой братец, – ухмыльнулся в усы Венцель, невысокого роста мужчина лет сорока с обожженным лицом и застывшим взглядом. Потомственный рабочий из Рура, танкист, воевавший у знаменитого Роммеля в Африке и еле успевший выбраться из горящего танка. Венцеля наградили крестом, ампутировали руку и вот не бросили – нашли дело. Старый танкист иногда рассказывал о войне, и названия городов и поселков в его историях звучали музыкой далекой восточной сказки – Эль‑Аламейн, Тобрук, Александрия. Несмотря ни на что, Венцель англичан – он называл их «Томми» – вовсе не ненавидел, скорей относился вполне уважительно – все ж таки воевал с ними. Некоторые за это Венцеля недолюбливали, даже хотели писать в гестапо – слишком у многих погибли под английскими бомбами родственники и друзья. Слишком у многих…
– Хочешь проехаться? – Эрих подмигнул брату и обернулся. – Венцель, можно я его научу?
– Давай. – Старый танкист улыбнулся. – Только после того, как откатают все наши.
Громко рычал двигатель, танк – не очень быстро – лохматил гусеницами поляну.
– Жаль, не так уж и крут наш танк, – заметил кто‑то из толпившихся вокруг ребят. – Вот бы нам «Тигр»! Или «Пантеру».
– Сначала на этом научись, – засмеялся Эрих. – Успеем еще повоевать и на «Тиграх».
– Лучше б не успели, – себе под нос пробурчал Венцель. Так тихо, что никто его не услышал. Никто, кроме Герхарда.

– Забирайся, садись, – когда все откатали, гостеприимно пригласил братец. – Да не туда, ниже, на место водителя. Уселся? Ну как, удобно?
– Да не особо, – с любопытством осматриваясь, признался Герхард. – Тесновато как‑то.
– Тесновато ему… Вот смотри… – Эрих склонился над братом. – Видишь педали? Вот тормоз, а это – сцепление.
– Что‑то руля не вижу. Как поворачивать?
Эрих захохотал:
– Ну ты даешь, братец! Руль! Ты б еще у паровоза руль спрашивал! Вон рычаги… у каждого две рукоятки, видишь? Чтоб повернуть, надо затормозить гусеницу – левую или правую, ясно?
Герхард кивнул.
– Теперь смотри на панель, – продолжал инструктаж Эрих. – Приборы: температура масла, спидометр, тахометр. Последний – самый важный. Видишь красную зону – от двух с половиной тысяч оборотов и выше? Будет там стрелка – запорешь двигатель. Поэтому запоминай скорости: на первой передаче – не более пяти километров в час, на второй – одиннадцать, на третьей – двадцать, четвертая… впрочем, четвертая и пятая тебе пока без надобности. Как передачи переключать, думаю, знаешь: сцепление – рычаг.
Эрих немного помолчал и похлопал брата по плечу:
– Ну как, готов?
– Гм… – Герхард задумался, правда, ненадолго – братец уже запустил двигатель! Подтолкнул в плечо: давай, мол, не трусь! Убрался на командирское место.
Включив первую передачу, Герхард прибавил газу и плавно отпустил сцепление. Танк послушно тронулся, быстро разгоняясь. Помня про тахометр, Герхард быстро врубил вторую передачу и уставился в смотровую щель. Обзор был плохой, но все же кое‑что видно: лес, деревья, кусты… вот какое большое дерево… почему‑то прямо по курсу. Приближается. И довольно быстро.
– Поворачивай, поворачивай! – что есть силы орал Эрих.
Из‑за грохота двигателя Герхард его не слышал, но и сам сооражал, что надо бы повернуть. Ухватил рычаг, дернул рукоятку… И так резко развернул машину, что едва не улетел с кресла! Эрих заглушил двигатель.
– Что ж, для первого раза неплохо, – ухмыльнувшись, Венцель подошел к застывшей машине и похлопал вылезшего на броню Герхарда по плечу. – И учитель у тебя неплохой, верно, Эрих?
Оббежав вокруг танка, Эрих уселся рядом с братом.
– Гляжу, не хромаешь, больше? – Герхард вытер со лба пот.
– Нет, все прошло.
– Ну тогда завтра побежишь кросс. Уж будь уверен, Мюллер тебя выдернет!
– Куда это он побежит? – неожиданно нахмурился Венцель. – А кто профилактику делать будет? Смазывать, заправлять, чистить?
– Так кросс же! Начальник лагеря баннфюрер Мюллер сказал…
– Плевать, что он сказал! – Венцель явно обозлился. – Лучшего своего танкиста отдавать на какой‑то там кросс? Что, в лагере бездельников мало? Пойду, прочищу мозги кому следует…
Старый танкист ушел, и Эрих показал брату язык:
– Что, съел? Обломись со своим кроссом. Уж меня‑то Венцель в обиду не даст!
Герхард хотел было сказать что‑нибудь обидное, да только махнул рукой – вот еще, ссориться с братом. Немаленькие, слава богу, уже по четырнадцать лет обоим!
Спрыгнув с брони, еще раз сфотографировал танк, потом отдал фотоаппарат Эриху, забрался к башне, позируя:
– Ну как?
– Прямо Гудериан! Все девчонки твои.

Вечером, на отрядном костре, каждый отчитывался о том, что он сделал за день. Герхард даже удостоился похвалы за свою идею фотогазеты и получил заверения, что все необходимые для нее материалы – краски, кисти, бумага – вне всякого сомнения будут предоставлены в требуемом количестве.
– Старайся, Герхард! И может быть, мы отправим эту газету в Берлин вместе с отчетом о лагере.
Старайся… Герхард и рад бы стараться. Кабы вот завтра еще не бежать. Нет, пусть даже бежать, но с «Лейкой». Не на время, а так… фотокорреспондентом. Сказать, что ли, об этом баннфюреру? Впрочем, успеется – сейчас он и слушать не будет, занят – надобно ведь еще провести общелагерное вечернее построение, да не как‑нибудь, а на уровне. Как всегда – на высоком! На высочайшем!
– Хайль! – подбежав, отдал честь отрядному флагу малолетний пимпф‑связной. Смешной такой головастик, впрочем, как и все эти малыши.
– Хайль, – со всей серьезностью отозвался командир отряда, шарфюрер Ганс фон Эппл, длинный, коротко стриженный парень. – Что‑то случилось?
– Прослушайте объявление, – важно доложил пимпф. – Сегодня, ровно в двадцать ноль‑ноль по берлинскому времени на костровой поляне будут показаны свежие выпуски «Ди Дойче Вохеншау». Явка обязательна для всех, кроме кухонного наряда и караульных.
– Хроника? – Ганс улыбнулся. – Добро!
Все тоже обрадовались, что и говорить, куда как веселее смотреть военную хронику, чем слушать нудные политбеседы о национал‑социализме, о германской расе и крови и о великой миссии немецкого народа и рейха.
Хроника Герхарду понравилась. Хорошо было снято. Сначала шел выпуск о зенитчиках и о славных летчиках рейха. Оператор, похоже, сам сидел в тесной кабине сто десятого «Мессершмитта», камера тряслась, но хорошо были видны трассирующие очереди, а когда под бодрый комментарий диктора понесся к земле подбитый английский бомбер, вся молодежь, поднявшись в едином порыве, вскричала:
– Хайль! Хайль! Хайль!
Следующий выпуск был о подводных лодках, потом снова о летчиках и под конец – репортаж из России. Морозная, покрытая снегом земля, пехотинцы на лыжах и в маскхалатах, выкрашенные в белый цвет танки. Восточный фронт, загадочная, дикая и пугающая Россия. Там погиб отец… Победные рапорты доктора Геббельса о ходе восточной кампании, конечно, вселяли некоторый оптимизм, как и заверения фюрера о скором появлении «чудо‑оружия», но… Но в тихих рассказах раненых и отпускников явственно сквозила смутная, пока еще не осознанная тревога. Герхард, как и все его ровесники, не считал себя ни паникером, ни трусом, и мысли не допускал, что хоть когда‑нибудь на благословенную землю рейха ступит нога вражеского солдата‑поработителя, но… Все знали, что они будут делать, если к границам рейха придут русские – воевать, воевать, воевать! Сражаться до последней капли крови и умереть. За Великий Германский рейх, за немецкий народ, за фюрера.
После кинохроники, воодушевленные, запели песни, хотя никто не предлагал петь, не командовал, как‑то все само собой получилось. Ребята из старшего отряда разожгли общий костер, плеснули бензина… И взвилось до самого неба оранжевое буйное пламя! И полетели вокруг сверкающие горячие искры, такие же горячие, как и сердца собравшейся молодежи.

Перед самым отбоем в палатку заглянул Ганс, предупредил:
– Не забудьте о завтрашнем кроссе.
Ага, забудешь, как же!
Ганс вдруг улыбнулся:
– Скажу по секрету – Мюллер не будет особо зверствовать, даже секундомер не возьмет. Только пробегите.
– Да уж пробежим.
– И вот еще, – уже уходя, вспомнил вдруг командир. – Майеры не бегут. Слышите, Герхард, Эрих?
– Да! Вот здорово.
– Повезло вам, парни.
– А почему не бежим? – насторожился Герхард. – Что такое случилось?
– Да ничего не случилось, – пожал плечами отрядный фюрер Ганс. – Эриха отпросил Венцель, что‑то там надо ему чистить…
– Ура! – тихо возликовал Эрих.
– А насчет тебя, Герхард, в деревню звонил твой знакомый барон. Хочет забрать тебя завтра в библиотеку, на какую‑то там конференцию.
– А, фон Райхенбах. – Герхард нарочито небрежно пригладил волосы. – Да, он давно говорил про конференцию, посвященную Тевтонскому ордену. Правда, я думал, она пройдет осенью.
Герхард говорил тихим голосом, скрывая радость и даже гордость – не всякий может похвастать столь влиятельным знакомцем! Да и поехать завтра в библиотеку на научную конференцию – это совсем не то, что месить ногами грязь во время изнурительного марш‑броска. Это просто здорово! И как вовремя, ничего не скажешь… Собственно, они с бароном и познакомились в библиотеке – Герхард с детства интересовался историей славных тевтонских рыцарей – еще бы не интересоваться ему, родившемуся и живущему в Кенигсберге, сердце Восточной Пруссии! – даже делал доклады в школе и вот по голову увяз в братьях‑рыцарях, развевающихся на ветру крестоносных знаменах, звоне рыцарских шпор и мечей! Как оказалось, от тех же вещей сходил с ума и такой солидный человек, как барон Отто фон Райхенбах, потомок тевтонских рыцарей и старший офицер СС. Штурмбаннфюрер – такое, кажется, было у него звание. А заказали они в библиотеке одну и ту же книгу – «Устав рыцарей ордена Святой Марии Тевтонской». Примерно год назад познакомились… А когда фон Райхенбах увидал мать близнецов, фрау Марту Майер, так стал приходить в гости почти каждый день. Ну пока имел такую возможность. Фрау Марта была редкостной красавицей – высокая, черноволосая, с точеным аристократическим лицом и огромными ярко‑голубыми глазами, она казалась совсем еще молоденькой девочкой, а не почтенной тридцатилетней фрау, матерью двоих уже почти взрослых детей. Впрочем, что это за возраст – тридцать лет, точней даже – двадцать девять? Юность! Что уж у них там получилось с бароном‑эсэсовцем, о том умолчим, но фон Райхенбах, даже будучи переведенным в Берлин, не оставлял своим покровительством семью погибшего на фронте солдата. Даже пару раз привез несколько исторических сочинений – для Герхарда.
– Ладно, давайте‑ка спать, – распорядился Ганс. – Завтра непростой день. Да, а ты, Майер, не забудь помыться, погладиться, причесаться, впрочем, ты у нас и так аккуратист.
– Можно даже сказать – чистюля! – беззлобно пошутил кто‑то.
Вообще народ в палатке подобрался хороший, да и Ганс фон Эппл был неплохим командиром – одновременно и мягким и строгим. Как это у него получалось?
Заснули быстро, как и всегда, даже не рассказывали страшных историй про старую мельницу – ухайдакались за день. Лишь только пошли первые сны, как…
– Эй, черти! Да что вы там, спите, что ли? Просыпайтесь, кому говорю!
В палатку, всех растолкав, бесцеремонно влез верзила Гамбс – фюрер первого звена – камрадшафта.
– Эй, да проснитесь же!
– Чего тебе надо, Гамбс?
– Вот что, парни. – Гамбс понизил голос до интригующего шепота. – Немного погодя, как все уснут, устроим темную этой сволочи Фишеру! Из‑за него нам завтра перебегать. Не спите, я дам знак.
Не дожидаясь ответа, командир первого звена на карачках выбрался прочь.
Никто не произнес ни слова, и такое впечатление, все тут же уснули. Герхард дотронулся до плеча соседа – Артура Тротта:
– Эй, Артур… Да проснись же.
– Тихо ты, – негромко буркнул Артур. – Еще всех разбудишь…
– Так их и надо разбудить, ведь…
– Слушай, Майер. – Артур зло перебил товарища. – Тебе что, так уж охота бить всем скопом несчастного Фишера? Если охота, то, пожалуйста, иди, только не буди никого, мы уж лучше поспим…
– И я лучше посплю, – обрадованно согласился Герхард. В конце концов Фишер не был так уж ему неприятен. Ну подумаешь, вчера не выдержал – с каждым может случиться.
Герхард заворочался: нет, а Тротт, Тротт‑то каков?! Ну хитер парень. И тоже ведь не бегун – скорей, хлюпик, к тому же еще и в очках. Зато как на скрипке играет – заслушаешься! Даже ездил на вагнеровский фестиваль в Байрейт – и сам фюрер ему аплодировал! Даже назвал – не только одного Артура, но и других юных музыкантов – «светлой надеждой Германии». Сам фюрер! А ведь Артур из бедной семьи, из нищей даже.
– Эй!
Герхард замер – в палатку снова заглянул Гамбс. Потормошил, до кого дотянулся, да плюнул:
– Ну и черт с вами. И без вас обойдемся.

* * *

Утром, еще до линейки, умытый и начищенный, как новенький пфенниг, Герхард, широко улыбаясь, шагал по тропинке к шоссе. Только что вошедшее солнце сияло, ярким золотом отражаясь в ярко начищенной ременной бляхе. Безоблачно‑чистое небо, голубое, как акварельная краска «Берлинская лазурь», было таким прозрачным, что казалось, сквозь него можно увидеть самые далекие звезды. Высокая трава приятно щекотала коленки, росшие вдоль тропы сосны взметались кронами вверх. Герхарду было так хорошо, что хотелось петь. Как будто, кроме этой первозданной природы, этого чистого неба, сосен, полей, лугов, ничего больше не было. Ни серых, наполовину взорванных домов, ни бомбежек, ни похоронных писем.
Ага, вон, вдалеке, деревня. Юноша вышел к шоссе – кажется, именно сюда должна была подъехать машина. Ага, вон она, на обочине! Черт побери, опоздал! Герхард прибавил шагу…
Господи! Вот бы Эрих видел этот сверкающий красно‑белый «Майбах» с откинутым верхом. Мощный двигатель, обитые белой кожей сиденья, шофер в звании шарфюрера ваффен СС.
– Хайль Гитлер.
– Хайль. Герр Майер?
– Да.
– Садитесь, поехали.
Ровно зарычал мотор, и роскошный автомобиль плавно тронулся с места. Герхард развалился на заднем сиденье, широко раскинув руки, наслаждаясь скоростью, ветром, бьющим в лицо, и теплым майским днем. Мимо проносились ухоженные деревни и уютные маленькие городки, к сожалению, заметно тронутые английскими и русскими бомбами.
Жаль, слишком быстро приехали, за какие‑то полтора часа домчались до Мариенбурга. Бывшая столица Тевтонского ордена щерилась старинными замками. Серые, почти не задетые бомбежками глыбы угрюмо вздымались ввысь, навевая мысли о славном прошлом. Отсюда грозили рыцари непокорным язычникам‑пруссам, отсюда начинались походы на жемайтов, литовцев, поляков. Мариенбург – сердце Тевтонского ордена и крестоносной рыцарской славы!

Фон Райхенбах встретил Герхарда у входа в библиотеку. Высокий, белокурый, в фуражке с высокой тульей, в черном мундире с двумя рунами в петлице и витым погоном, в начищенных до зеркального блеска сапогах. Настоящий рыцарь германского рейха, прямой потомок тех самых тевтонцев. Герхард даже растерялся…
– Ну‑ну, не тушуйся. – Барон обнял его за плечи. – Входи…
Вслед за эсэсовцем юноша, благоговея, поднялся по старинной лестнице в просторный зал с высокими стрельчатыми окнами. За столами из красного дерева сидели люди самого профессорского вида – в добротных сюртуках, в пенсне… впрочем, среди них Герхард заметил и совсем молодых парней в вычищенных мундирах – учащихся школ имени Адольфа Гитлера. И все же – несколько оробел. Встал у дверей, не зная, куда идти дальше.
Фон Райхенбах обернулся:
– Позвольте представить вам, господа, моего юного друга герра Герхарда Майера, подающего большие надежды исследователя интересующей нас с вами темы.
Профессора дружно кивнули, и Герхард почувствовал, что краснеет.
Он уселся на свободное место за один из столов, рядом с каким‑то толстяком в очках – как впоследствии оказалось, известным ученым – и постарался сделаться как можно более маленьким, незаметным.
Похоже было, что здесь только и ждали барона, по крайней мере, именно он выступал с основным докладом о Грюнвальдской битве. Выступал хорошо, приводя какие‑то новые, неизвестные факты, профессора кивали, и Герхард, позабыв про смущение, слушал, раскрыв рот – больно уж интересно и захватывающе говорил Отто фон Райхенбах. Словно живые, вставали перед глазами орденские рыцари, увы, обреченные, во главе со своим магистром Ульрихом фон Юнгингеном, и закованные в сталь рати их вполне достойных врагов – поляков, литовцев, татар, русских.
Рассказывая, барон взмахнул рукой… И показалось, что где‑то совсем рядом затрубили трубы, упали на упоры копья, и рыцарская крестоносная конница понеслась в свой последний бой.
– Вы все знаете, чем закончилась битва. – Фон Райхенбах перешел на шепот. – Погиб магистр, погибли лучшие рыцари Ордена, бесспорно – лучшие воины тогдашней Европы. Тевтонский крест, увы, упал в дорожную пыль… чтобы вновь возродиться в величии Третьего рейха!
Эти слова барона утонули в овации.
Докладчик несколько поморщился, словно бы и не ждал подобной реакции. Подождал, пока все успокоятся, и уже обычным голосом, безо всяких ухищрений, продолжил:
– Я иногда спрашиваю себя: а могло ли быть иначе? И отвечаю – могло! Могло, ибо силы сражающихся были примерно равны. Да‑да, равны – где недоставало численности, рыцари брали умением и дисциплиной. При этом не забывайте и о технологическом преимуществе Ордена, которое еще ждет и, надеюсь, дождется своего исследователя. В общем, мое мнение таково – Орден вполне мог победить, и тогда вся история Восточной Европы сложилась бы по‑другому!
Герхард истово зааплодировал одним из первых. Это ведь его, его мысли только что озвучил барон! Сколько раз он, Герхард Майер, запираясь в своей комнате, представлял, как во время решающей битвы на помощь тевтонским рыцарям приходят их наследники – белокурые бестии Третьего рейха! Пара пикирующих бомбардировщиков «Штука» – и ход битвы решен! Ладно бомберы, хватило бы, пожалуй, и десятка пулеметов, и парочки танков. Даже не парочки, даже одного…
После окончания конференции все вышли на двор, фотографироваться.
– Вижу, ты о чем‑то размечтался, друг мой? – с улыбкой осведомился фон Райхенбах.
– Да, об Ордене. – Юноша кивнул. – Вернее, о другом исходе Грюнвальдской битвы.
– Ага! И тебя задело? Послушай‑ка, Герхард… – Барон вдруг словно бы что‑то вспомнил. – А не хочешь ли ты поучиться в какой‑нибудь из школ Адольфа Гитлера? Я вполне могу устроить… Ну?
– Нет, – вздохнув, признался Герхард.
– Нет?! Почему?! Ну говори, говори, не стесняйся. Кстати, я отвезу тебя сегодня домой, в Кенигсберг. Навестишь мать, а уже потом поедешь обратно в лагерь.
– Домой?! Вот здорово!
– Так ты не ответил на мой вопрос.
– Ах, о школе… – Герхард замялся. – Понимаете, герр Райхенбах…
– Отто, для тебя – просто Отто, ведь мы же друзья, более того – почти что коллеги!
– Понимаете, я ведь знаю некоторых… из тех, что учатся в таких школах. Разговаривал, да и они хвастали. Там ведь все время какие‑то спортивные состязания, бокс, драки, кроссы… А я, честно сказать, не большой поклонник всего этого. Вот библиотека, музей, археологические раскопки – это да! Так что вряд ли я нужен в подобных школах.
– Нам нужны все, мой юный друг! – жестко сказал барон. – И те, кто здоров телом, и те, кто быстр умом. Жаль, что большей частью эти вещи меж собой сочетаются мало. Слишком мало. Но Германии, Великому рейху, нужны все свои сыновья!
Боже, что он говорит! Герхарду показалось, что он ослышался, ведь фюрер и доктор Геббельс говорили несколько другое!
– Нам нужны все, особенно – умные, – тихо повторил фон Райхенбах. – Нам – это Германии и ее лучшим людям: фон Штауффенбергу, фон Хасселю, фон Бисмарку, фон Трескову и многим, многим другим… Так, обещаешь подумать насчет школы?
– Ну не знаю, – честно признался Герхард, и барон, рассмеявшись, потрепал его по плечу. – Ну что, едем?

Их дом располагался на Людендорфштрассе, 9, небольшой двухэтажный особнячок, стоявший в глубине сада. Когда‑то, еще до войны, держали садовника, но теперь вот уже долгое время близнецы ухаживали за садом сами: подрезали на кустах ветки, сгребали и жгли опавшие листья, выращивали на клумбах цветы.
Шикарный «Майбах», на зависть соседям, остановился у дома. Герхард проворно надел на голову пилотку с красным кантом, таким же, как и на погонах рубашки, протер галстуком серебряный значок со стрелою – символ сданных норм ГТО, Герхард их сдал по осени, правда вот на золотой значок усилий не хватило, да и серебряный бы не получил, если б не разгильдяйство спортфюрера.
Мать оказалась дома – как раз было воскресенье, выходной день, – услыхав шум двигателя, выглянула в окно, улыбаясь, вышла навстречу гостям.
– Мама… – Герхард замялся. Ему так хотелось обнять мать, все ж таки уже дней десять не виделись, соскучился, но он стеснялся проявить слабость в глазах идущего рядом штурмбаннфюрера. А тот улыбался, высокий, красивый, в ослепительном черном мундире, с белокурыми, аккуратно подстриженными волосами, с ямочкой на мужественном подбородке.
Остановившись, галантно щелкнул каблуками:
– Мадам!
– Рада вас видеть, Отто. – Фрау Майер кивнула, обняв сына за плечи. – Ты стал уже совсем взрослым, Герхард.
– Уму непостижимо, как вы их различаете? – покачал головой фон Райхенбах. – Герхард и Эрих – они ведь похожи, как новенькие монеты.
– Ну я же все‑таки мать, Отто. Ну что же мы здесь стоим? Прошу в дом. К сожалению, я вас не ждала, потому обеда не приготовила… и все же угощу кофе и пирогом.
– Сладкий пирог? – обрадовался Герхард. – Ты все же его испекла, да, мама?
– Испекла, испекла… – рассмеялась женщина. – Только вот уже половину съела – отнесла сотрудницам на работу.
Фрау Марта Майер, как и многие немецкие женщины в столь суровое время, работала – машинисткой в информационном бюро. Платили не так, чтобы очень, но на жизнь хватало, учитывая карточки и кое‑какие проценты по акциям «Рейнметалла», «Сименса» и «Герман Геринг верке».
Женщина вошла в дом первой – в серо‑голубом, приталенном платье, с черными, рассыпавшимися по плечам, волосами, она казалась такой молоденькой, что барон невольно вздохнул, а Герхард даже почувствовал себя неловко, заметив, какими глазами смотрел на мать его высокопоставленный друг. Такой был взгляд… Из тех, что очень нравятся женщинам.
Пирог оказался изумительно вкусным, да и кофе – выше всяких похвал, что неоднократно отмечал гость. По радио выступал доктор Геббельс с очередными дифирамбами доблестной германской армии, никто его, в общем, не слушал, но радио не выключали – привыкли.
– Ого, русские унтерменши, похоже, опять наступают! – навострил уши Герхард.
Фрау Майер вздрогнула, словно бы ее ударили по щеке, и такое впечатление, что хотела бы что‑то сказать, но в самый последний момент сдержалась.
– Фрау Майер, – поблагодарив за кофе, улыбнулся барон. – Кажется, в мой прошлый приезд вы обещали мне показать ваш старинный альбом, про который столько рассказывали.
– О, да! – закивал Герхард. – В нем есть просто уникальные фотографии. Я пойду, принесу?
– Нет, Герхард. – Встав, фрау Майер положила руку на плечо сына. – Мы сами поднимемся.
– Ты, кажется, говорил о фотогазете, мой юный друг? – неожиданно напомнил фон Райхенбах. – Неплохо бы поместить в ней фотографии Кенигсберга, у тебя ведь они найдутся, я думаю?
– О, конечно, найдутся! Сейчас посмотрю…
Юноша бросился к лестнице.
– Не торопись, друг мой. Думаю, час‑полтора у тебя еще есть.
Взбежав на второй этаж, Герхард исчез в своей комнате.
– Ну? – обернулась фрау Майер. – Пойдем и мы.
Они вошли в верхнюю гостиную, небольшую, чистую и уютную комнату с эркером, хозяйка кивнула на обитый темно‑голубым плюшем диван и подошла к шкафу.
– Вот. – Взяв тяжелый альбом, она присела рядом с гостем. – Это – наш город лет семьдесят тому назад…
– Как здорово!
– Сад… Наш дом… Семья… Дедушка служил инспектором народных училищ. Вот моя мать, Агнесса, урожденная Крайс…
– Не из тех ли самых Крайсов, что владели рестораном в Баден‑Бадене?
– Из тех… Увы, разорились. Кризис.
– Да, многие тогда разорились, – кивнул фон Райхенбах. – Если бы не фюрер… А кто этот красивый молодой человек? Ваш отец?
– Н‑нет… – Фрау Майер слегка замялась. – Мой отец вот, риттер Эрвин фон Кравен.
– Ого! Я думал – это ваш дед… Ой, извините.
– Ничего… У риттера – он погиб под Верденом – это был второй брак.
У риттера… Она так и не смогла называть этого человека отцом! Ведь фактически отцом‑то он не был… А был тот, другой, вот он, на соседнем снимке, в штатском – красивый черноволосый парень с лихо закрученными усами – пленный русский офицер, граф Владимир Кучум‑Карагеев! Мать призналась лишь перед самой смертью, увы, такой ранней… А отец, Владимир, умер в том же четырнадцатом году – чахотка и раны. Как сказала мать – сгорел, словно свеча. Пленных офицеров отпускали в город, под честное слово. Там, на благотворительном балу они и познакомились – Владимир и Агнесса. Любовь с первого взгляда, так ведь бывает, правда очень редко… Увы, они не успели даже обвенчаться, да и вряд ли это было возможно в те времена – война, проклятая война! Вот и она, Марта, родилась во второй год Великой войны, в тысяча девятьсот пятнадцатом. А через девять лет умерла мать, и несчастную, никому не нужную сироту взяли на воспитание в монастырь кармелиток. Воспитывали в строгости и послушании, правда, некоторые монахини – добрые души – девчонок баловали, а по праздникам всем разрешалось встречаться с родственниками, у кого они были. Многих девочек навещали, только, увы, не Марту, и та плакала, забившись в самый дальний уголок. Плакала и молилась, что вот однажды…
И вот однажды…
Это было под Рождество, да‑да, под Рождество или даже в самый сочельник. Все девочки сидели в столовой – вязали и слушали чтение благонравных книг. Время от времени в столовую заглядывала матушка Агриппина, переваливаясь, словно утка, подходила к настоятельнице, и та, отложив книгу, внимательно выслушивала, кивала, а потом громогласно провозглашала:
– Эриха Тимм! К родственникам!
– Маргарита Трап – к родственникам.
– Марта Кравен…. Эй, Марта, ты там заснула, что ли?
– Что?!
В комнате для свиданий ее встретил лощеный господин в дорогом пальто и шляпе, с тросточкой. Тут же представился:
– Карл Шульце, адвокатское бюро «Шульце унд Зенниг»! Фройляйн Марта Кравен?
– Да, герр. – Марта сделала книксен, как учили.
– Какая чудная малышка! В общем, фройляйн Марта, сейчас принесут одежду, и мы с вами прокатимся в одно место.
– Прокатимся? – Марта улыбнулась, показав ровные белые зубы. – Поедем на авто, да?
– О, прелестное дитя! Да, на авто.
– А к мороженщику заедем?
– Куда только изволит ваша душа!
Быстро принесли зимнюю одежду – сиротское черное пальтишко, шапочку, муфту из собачьей шерсти. Вышла мать‑настоятельница – о, боже, она улыбалась, держа в руках какую‑то бумагу!
– Герр Шульце, правильно ли я поняла, что…
– Абсолютно правильно, матушка аббатиса. Одна знатная дама желает пожертвовать монастырю крупную сумму.
– А…
– Не беспокойтесь, мы все оформим. Девочку вернем вечером. Когда у вас обычно ложатся спать?
– Обычно в восемь.
– К восьми девочка будет доставлена. Ну, Марта. – Адвокат обернулся. – Прошу в машину.
Они долго ехали по шоссе, пока не приехали в какой‑то город. Горящие фонари, гуляющие, нарядно одетые люди, сверкающие огнями витрины – Марта давно уже не видела ничего подобного. Свернув в какой‑то сквер, машина остановилась перед большим трехэтажными домом.
– Ну вот, – с улыбкой подмигнул герр Шульце. – Приехали.
Широкая, устланная красным ковром лестница. Приглушенный свет. Портьеры.
– Немножко подожди здесь, Марта, я доложу…
Герр Шульце осторожно постучался в красивую резную дверь. Вошел…
Портьера дернулась… Выскочивший из‑за нее бородатый человек в смешном стеганом балахоне и странных, каких‑то сказочных башмаках остановился, весело подмигнул Марте и, громко чихнув, бегом спустился по лестнице.
В коридор вышел герр Шульце:
– Ну, не устала ждать?
– Да нет. Тут какой‑то…
Яркая вспышка вдруг на миг осветила холл. Марта обернулась – на лестнице никого не было. Как же он ушел?
– Знаете, тут был какой‑то смешной господин…
– Господин? Это, верно, слуга… Ну, Марта, идем!
Они вошли в полутемный альков с высоким окном, затянутым дорогой тяжелой портьерой. Посреди комнаты, на широкой кровати, под одеялом лежала старуха с изможденным лицом и пронзительными голубыми глазами.
– Мы привезли девочку, госпожа Изольда, – склонившись, негромко доложил Шульце.
– Вижу! – Голос у старухи оказался неожиданно сильный, громкий. Вдруг она улыбнулась:
– Подойди, дитя.
Марта испуганно подошла к постели.
– Господи, – прошептала старуха. – Владимир! Вылитый Владимир… Одно лицо. Тебя зовут Марта?
– Марта Кравен, фрау.
– Кравен? – Старуха расхохоталась и вдруг закашлялась, захрипела, и бросившийся к тумбочке герр Шульце быстро налил из графина воды, подал.
– Нет, – успокоившись, произнесла старая фрау. – Ты не Кравен, Марта, ты – Кучум‑Карагеева! Графиня Кучум‑Карагеева, как бы ни пытались отменить сословия проклятые большевики!
Тогда Марта мало что понимала, слишком уж была мала. Какая‑то старуха, болтающая на незнакомом языке – иногда графиня забывалась и переходила на русский. Лишь потом, много позже, вспоминая слова покойной матери, Марта поняла наконец, кем была эта странная фрау: матерью русского офицера, Владимира, ее родной бабкой!
– Когда в монастыре ждут девочку? – Графиня вытерла слезы белым батистовым платком.
– К восьми часам, госпожа.
Висевшие напротив постели часы показывали шесть.
– Вы нужны мне, Шульце… – тихо произнесла старуха. – Отправьте девочку с шофером, пусть покатает ее по городу, купит мороженое, подарки. Прощай, дите мое!
– До свидания, госпожа.
У подъезда маленькую Марту ожидал все тот же сверкающий лаком автомобиль.

– Вы сделали закладную на дом, Шульце? – Немного помолчав, графиня перешла к делам.
Адвокат поклонился:
– Как вы и велели, госпожа. Может быть, не стоит сейчас продавать? Марка ненадежна.
– Продайте за доллары, нет, лучше – за большевистские червонцы. Пусть и большевики хоть немного поработают на нашу несчастную семью. У меня не так много денег, Шульце, большую часть захваченных с собой брильянтов я вложила в дом. И скоро умру.
– Бросьте, фрау…
– Умру. Я чувствую. – Графиня закашлялась. – Сколько мне еще осталось? Месяц, два? Вряд ли больше. Но теперь… – Она вдруг улыбнулась. – Теперь уже можно умирать – я нашла внучку. Вернее, это вы мне ее нашли.
– Не скрою, пришлось постараться, и…
– Поэтому – треть средств от продажи дома – ваши, герр Шульце! Я укажу это в своем завещании.
Умело скрыв довольную гримасу, адвокат изогнулся в поклоне:
– Не знаю, как и благодарить.
– Полноте, Карл! Еще мой батюшка вел финансовые дела с вашим дедом! Думаю, вашей конторе можно доверять.
– Мы свято чтим все традиции фирмы, – горделиво приосанился Шульце. – Уверяю, у вас не будет возможности сожалеть.
– Вот уж этого точно не будет, – пошутила графиня. – Ведь умру.
– Ну что вы!
– Теперь о девочке… – Кучум‑Карагеева вновь стала серьезной. – Обещайте мне, Карл, точно исполнить все мои указания.
– Какие могут быть…
– Вы продадите не только дом, но и – разумно и постепенно – все оставшиеся брильянты. Я хочу, чтобы моя внучка ни в чем не нуждалась!
Шульце молча кивнул.
– Все средства вы поместите в надежный банк и, когда Марте исполнится четырнадцать, заберете ее из нищего монастыря, поместив в частный пансион. Раз в неделю вы будете выдавать ей наличные деньги и ничем не ограничивать ее свободу. Мой сын Владимир, увы, не успел пожить. Пусть хоть поживет внучка… Что? У вас есть какой‑то вопрос?
– Четырнадцать лет, – мягко улыбнулся адвокат. – Не рано ли? Может быть, лучше подождать до восемнадцати?
– Нет. – Графиня отрицательно покачала головой. – Я сама вышла замуж в четырнадцать лет, о чем ничуть не жалею. А что касается ваших опасений, любезнейший, то у девушек что в четырнадцать, что в восемнадцать – в голове один ветер. Далее… Пусть вас не шокируют мои слова… Пусть вы или ваши наследники, Карл, через пятнадцать лет раздобудут рекомендательные письма… Впрочем, это указано в завещании, прошу отнестись со всей серьезностью.
– Наша фирма, госпожа, исполняет иногда и самые сумасшедшие просьбы.
Графиня неожиданно улыбнулась:
– Ну эта, наверное, не самая сумасшедшая. В общем, прочтете…
– И вот еще что… – Она приподнялась и тут же обессиленно упала на подушки. – В верхнем ящике секретера шкатулка. Откройте ее, Карл.
Адвокат проворно исполнил требуемое. В небольшом резном ящичке красного дерева находился невиданной красоты перстень – золотой, с крупным зеленым камнем.
– Дайте мне кольцо! – собравшись с силами, прошептала графиня и через силу улыбнулась. – Это фамильный перстень нашего рода. Говорят, им когда‑то владел сам Тимур. Его вы тоже передадите… Нет, не внучке. Ее сыну! Женщины не должны владеть этой вещью!
– А если у вашей внучки не будет сына?
– Тогда, – вздохнула графиня, – тогда захороните его в моем склепе.

К четырнадцати годам Марта превратилась в прелестную девушку, на которую во время прогулок в монастырском саду из‑за оград заглядывались молодые люди. А уж когда Марта перешла в пансион… Она всегда знала, что красива, но вот теперь стала еще и богата! Пансион, увы, не отличался особой строгостью – платили бы деньги. Быстро появились подружки, вечеринки, пирушки… Один раз, после пары бутылок шампанского, распитых на четверых, всю компанию вдруг занесло на какой‑то митинг. Выступающие что‑то громко орали, но их, похоже, никто не слушал, пока сзади, к трибуне не подъехал тот, кого, как оказалось, ждали все. Невысокий симпатичный мужчина лет сорока со смешными усиками, в дорогом красном «Мерседесе» с шофером. О, как он говорил! Начал потихоньку, чуть ли не шепотом – и вся площадь мгновенно затихла, – потом, постепенно повышая голос, оратор заговорил о врагах Германии – коммунистах, социал‑демократах, евреях – в общем‑то, в саму речь Марта тогда не особо вникала. Ей нравилось само построение фраз и то, как этот невысокий, ничем не приметный господин с усиками метал их в толпу, словно боевые гранаты!
– Кто этот господин? – шепотом поинтересовалась девушка.
– Как, вы не знаете? – обернулся стоявший впереди парень в клетчатом пиджачке, очень даже симпатичный, красивый, темненький, кареглазый. – Это же Адольф Гитлер! А его партия называется НСДАП! Когда будете голосовать, не забудьте!
– Я еще не такая старая, чтобы голосовать.
– Сколько же вам лет?
– Гм… Семнадцать!
– А вы… Вы очень красивая, фройляйн. Позвольте представиться, Конрад Майер, студент политеха.
– Марта Кравен… пансионатка.
– Не хотите ли сделать взнос в фонд помощи НСДАП?
– Куда‑куда? – Марта собралась было насмешливо прищуриться, но ей вдруг стало стыдно перед этим кареглазым симпатичным парнем. Вот, скажет, деревенщина – даже не знает, что такое Эн‑Сэ‑Дэ… Тьфу ты, и не выговоришь даже!
– Оратор ничего, симпатичный… Пожалуй, сделаю взнос!
Еще б не сделать, денег‑то было полно! Да и парень понравился.
– А можно вас проводить, фройляйн Марта?
– Проводить? Вообще‑то я не гуляю с малознакомыми парнями. Не из таких!
Так, в общем, и познакомились. Стали встречаться, гулять… а потом вдруг Марта почувствовала, что беременна.
Конрад Майер оказался парнем честным – сразу же предложил руку и сердце. Нравился ли он Марте? Пожалуй, да. Нет, определенно – да. Но назвать это любовью было бы, наверное, нельзя. Впрочем, замуж‑то выходить надо.
Жених был несколько шокирован, узнав истинный возраст невесты, тем не менее – молодоженов зарегистрировали и даже обвенчали – по просьбе Марты подсуетился адвокат Шульце. Свадьбу сыграли тридцатого января, а уже двадцатого апреля – на день рождения фюрера, как шутил Конрад – Марта родила двух мальчиков‑близнецов: Герхарда и Эриха. Молодые супруги были счастливы. Правда, вот из Мюнхена пришлось уехать, не очень‑то было приятно, гуляя по городу, натыкаться на осуждающие взгляды знакомых и родственников. Марте‑то было все равно, а вот Конрада – а в особенности его стариков‑родителей – все это нервировало, поэтому молодые, подумав и собравшись со средствами, уехали в Восточную Пруссию, к дальним родичам Майеров, и, приобретя уютный особнячок в Кенигсберге, зажили вполне обеспеченно, можно даже сказать, по‑бюргерски. Канцлером вскоре стал Адольф Гитлер – жизнь в стране налаживалась. Исчезла безработица, очереди за бесплатной похлебкой, возрождалась армия, строились фабрики, заводы, дороги, появились рабочие места – Конрад поступил инженером на одно из строительных предприятий. А потом началась война. Майор инженерных войск Майер добровольцем ушел на фронт, присылал фотографии на фоне Эйфелевой башни и Елисейских Полей, затем явился сам – не надолго – и дети не отлипали от героя‑отца. Потом снова фронт, на этот раз – Восточный. И похоронная телеграмма. И могила на фотографии, завезенной кем‑то из раненых однополчан – деревянный крест с надписью «Конрад Майер, полковник», да могила, заметенная холодным российским снегом. Вот и все… Кончилось счастье. Да и было ли? Лет через пять после свадьбы Марта вдруг поняла, что совсем не любила погибшего мужа. Никогда. Нет, он ей нравился, какое‑то время был симпатичен, но ведь симпатия – не любовь. К тому же он ненавидел русских! Пусть большевиков, коммунистов, но все же – русских, как бы они там ни назывались. А ведь Марта сама была наполовину русской, потомком древнего дворянского рода! И каково же было ей слушать, что все русские – недочеловеки, унтерменши, что надобно их поскорей уничтожить, что… А эти друзья Конрада из НСДАП, эти их гнусные попойки и скотские песни! Боже мой!
Несмотря ни на что, Марта играла роль примерной супруги, ради детей – вот уж кто был ей в радость! Близнецы быстро выросли… и, когда им еще не было десяти, вдруг пришла бумага – почему это они не были внесены в списки «Гитлерюгенд»? Марта сама пришла в местной отделение «Гитлеровской молодежи», улыбаясь, повинилась перед югнедфюрером, мол – забыла.
– В следующий раз не забывайте, фрау Майер, – холодно предупредил очкастый молодежный функционер, наверное, гомосексуалист, нормальный бы мужик стал бы так разговаривать с очаровательной фрау? – В следующий раз подобная забывчивость может вам дорого стоить! Ну на первый раз… Документы на детей с собой?
Документы… Марта сейчас хвалила себя за то, что, почувствовав нагнетение расовой обстановки в стране, не будь дура, уничтожила все свидетельства своего наполовину русского происхождения – дарственную и все бумаги графини Изольды. Даже о том, что немного выучила русский – никому не говорила. Лишь попавшуюся на глаза маленькую фотографию отца не смогла выбросить – вклеила в альбом, пусть будет!
А детей у нее теперь не стало. Впрочем, не у нее одной. Если до десяти лет еще как‑то можно было уберечь малышей от «Пимпфа» – совсем уж младшей организации, то, когда ребенку исполнялось десять – за ним тут же протягивались руки‑щупальца «Дойче Юнгфольк», а с четырнадцати – собственно «Гитлерюгенд». Походы, песни, политинформации, сборы металлолома, спортивные состязания, строевые смотры, летние лагеря, различного рода кампании типа «помощи фронту» – родители практически не видели своих детей, словно жуткой Молох, их пожирало и перемалывало национал‑социалистское государство. Родители могли и не быть убежденными нацистами, всего лишь обычными обывателями‑попутчиками, но уже их дети… О, они боготворили фюрера и его идеи! Национал‑социалистское воспитание в «Гитлерюгенде» было поставлено на широкую ногу. Тотально. Для всех и каждого. И, не дай бог, быть не таким, как все…

– А? – Фрау Майер оглянулась. – Вы что‑то сказали, Отто?
Барон подвинулся ближе и пристально посмотрел прямо в голубые глаза женщины:
– Марта…
Он осторожно поцеловал ее в губы, и Марта отнюдь не сопротивлялась поцелую, в конце концов фон Райхенбах не был ей неприятен. Не сопротивлялась… до известной степени.
– Нет. – Она отстранилась, едва рука барона прикоснулась к пуговицам на ее платье. – Не сейчас…
– Я вам неприятен, Марта?
Женщина улыбнулась:
– Не все в жизни достается вот так, сразу, дорогой Отто. Давайте встретимся через неделю… Будет повод – мой день рождения.
– Вы приглашаете меня?! Не могу поверить!
– Почему бы и нет? Правда, не думаю, что смогу достать какие‑то изыски.
Фон Райхенбах горделиво расправил плечи:
– А вот уж это беру на себя!
– Мне, право же, неловко…
– И ничего не хочу слушать!
– Только одно условие… Не приходите в этой форме!
Глаза барона полезли на лоб:
– Вас пугает форма офицера СД?
– Нет‑нет, вы не так поняли меня, Отто, – лихорадочно кусая губы, поспешно произнесла Марта. – Просто… Просто мы с подругами хотим устроить нечто вроде костюмированного бала. Помните, как в прежние времена?
– Помню ли я? О, дорогая Марта! Я ведь вырос на этих карнавалах. – Фон Райхенбах мечтательно вздохнул. – Мой отец был большим любителем устраивать подобные праздники. Еще до Великой войны… Сколько же мне тогда было? Лет пять‑семь, не больше. О, это просто чудо, что такая идея пришла в вашу прелестную голову! Вы сказали, на празднике будут ваши подруги?
– Да… две или три.
– Может быть, и мне захватить кого‑нибудь из друзей? Поверьте, среди них есть весьма приличные и приятные люди.
Марта развела руками – ну уж раз позвала, так…
– Что ж, приводите.

Когда они спустились в столовую, Герхард уже сидел на диване, терпеливо дожидаясь фон Райхенбаха.
– Ну что, отыскал фотографии? – с улыбкой осведомился барон.
Юноша кивнул:
– Отыскал. Так мы уже едем?
– А ты хотел бы остаться на ночь? К сожалению, тогда я не смогу тебя подбросить – извини, дела.
– Да нет, что вы, господин барон. – Герхард поднялся с дивана. – Я вовсе не это хотел сказать. Я вот подумал… – Парень явно волновался. – Что хорошо бы… хорошо бы было устроить в лагере нечто вроде принятия лучших из лучших в рыцари. С костром, с плащами, под знаменем с черным тевтонским крестом.
– Ого! – Барон и фрау Майер переглянулись. – А у него мысли точно такие же, как и у нас! Хорошая мысль, Герхард. Думаю, ваш югендфюрер будет от нее просто в восторге. А если не будет в восторге, можешь обратиться ко мне. Знаешь, я бы даже помог вам, привез бы артистов… скажем, из Немецкой оперы! Все в средневековых костюмах, каково?!
– Блеск!
– То‑то же! А ведь привезу, коль обещал… Ну прощайся с матерью, и идем. Пора.

Всю дорогу почти до самого лагеря Герхард молча сидел на заднем сиденье и думал о том, как лучше провести задуманное. Конечно, желательно ночью, при свете костра или – еще лучше – факелов. Правда, тогда фотоснимки могут не очень‑то хорошо выйти. Придется снимать с магниевой вспышкой, а она выхватит из темноты лишь ближайшие метры. И все же было бы здорово. Герхард уже и подписи к снимкам придумал – «Новое» – к танку и «старое» – к «рыцарям» в тевтонских плащах и склеенных из картона шлемов. И еще… Он очень хотел, чтобы его самого тоже – пускай символически – приняли в рыцари, здоровская получится фотография – с горделиво поднятой головою, а крупным планом – сжимающая меч рука со старинным перстнем! Да‑да, с перстнем! Он, конечно, большеват для тонких пальцев подростка, но точно старинный! И получен – вернее, обретен – Герхарду очень нравилось это слово – при самых таинственных, будоражащих воображение обстоятельствах.
А дело было так…
Как‑то в конце марта, Герхард, засидевшись в библиотеке, опоздал на занятие по гражданской обороне. Можно было бы, конечно, прийти, проскользнуть тихонечко в актовый зал, если б не шарфюрер Хаст – больно уж тот был дотошным и прямо‑таки болезненно подозрительным. Запросто бы заставил пробежаться в противогазе километров пять по раскисшему от беспрерывно льющих дождей стадиону. Оно Герхарду надо? Ясно, что нет. Но и прогул в личную карточку получать не хочется. Скоро конец учебного года, будут подсчитывать баллы – и что, опять плестись позади всех? Так ведь могут и в «Гитлерюгенд» не принять, скажут – а зачем нам нужны всякие там разгильдяи из «Дойче Юнгфольк»? Вот всех примут, а его, Герхарда Майера, – нет. И что тогда делать? Ну нет, принять‑то, конечно, примут, да ведь придумают какие‑нибудь испытания – типа кроссов, прыжков с третьего этажа или драки «до первой крови» – это только так называется «до первой крови», а на самом деле… Нет, нельзя было опаздывать, никак нельзя, да уж на больно занятный документ наткнулся Герхард в библиотеке. Один из орденских братьев, какой‑то Альбрехт из Гогенхайма, докладывал о пойманном литовском шпионе, который оказался не только шпионом – но и колдуном, таинственно исчезнувшим от правосудия с помощью какого‑то колдовского заклятия. Текст заклятия приводился ниже, и Герхард его дотошно переписал – «ва мелиск ха ти…» – ну и прочая труднопроизносимая белиберда. И тем не менее интересная.
Короче, из‑за этого проклятого заклинания Герхард и опоздал. Опоздал, остановился на полпути к школе и надумал вообще туда не ходить, а сказаться больным. Шарфюрер Хаст, конечно, не верил и родной маме и наверняка потребовал бы справку. Но у матери как раз имелся один знакомый врач. Тот‑то и выписал бы требуемую справку, оставалось лишь прикинуться больным и сидеть дома, ждать, когда вернется с работы мать. Герхард так и поступил, резко повернулся и, опасливо посматривая по сторонам – не встретить бы знакомых ребят, – побежал домой. Бежал быстро, словно б на крыльях летел – вот бы и на марш‑броске так бежалось, так ведь нет, куда там! Никого знакомых, слава богу, не встретил и уже потянулся к калитке, как вдруг:
– Не подскажете, это дом Майеров?
Юноша оглянулся, увидев перед собой седоусого человека в длинном сером плаще и кепи.
– Да, это дом Майеров, – кивнул Герхард. – А что вы хотели?
Странный тип. Одет прилично, даже более чем. А наверное, это сослуживец отца!
– Я хочу поговорить…
– Мать еще на работе.
– Нет, не с ней. – Седоусый покачал головой и внимательно посмотрел на подростка. – С вами, если вы – Герхард Майер.
– Да, я Герхард Майер. Но…
– Не бойтесь, я вас не обижу. Просто я должен передать вам одну вещь…
– Что‑нибудь от отца?! – обрадовался Герхард. – Пойдемте в дом.
– Нет, лучше поговорим в машине… Прошу!
Седоусый кивнул на припаркованный неподалеку «Хорьх» с поднятым верхом. Машина не из дешевых, да и от самого этого человека прямо‑таки разило респектабельностью. В общем‑то, никакой угрозы Герхард не чувствовал – да и что может случиться с ним здесь, на городской улице – если что, всегда можно позвать на помощь полицию или соседей.
– Садитесь, садитесь… Вот сюда, на заднее сиденье, пожалуйста.
Мягкие пружины закачались под весом Герхарда, хлопнула дверца. Обойдя машину, седоусый уселся рядом, вытащил из лежавшего на сиденье портфеля пару бумаг:
– Прочитайте и распишитесь, герр Майер.
– …мужеска полу, родившемуся от Марты Кравен, в браке или вне оного… Чушь какая‑то!
– Не совсем, – рассмеялся мужчина. – Читай дальше.
– Хранить в тайне от женщин… От каких женщин?
– От матери.
– При чем тут моя мать?!
– Ни при чем. Я просто должен передать тебе одну вещь.
– Вещь?
– Да. Ту, что указана в завещании.
– В чем‑чем?
– Вот она!
Седоусый достал из портфеля… перстень! Тяжелый, золотой, явно старинный, с большим зеленым камнем.
– Распишитесь и владейте этим перстнем по праву.
Сказать, что Герхард хоть что‑нибудь понимал…
И тем не менее перстень взял. Машинально расписался…
И пришел в себя, уже стоя на тротуаре. Даже номера не запомнил, растяпа. Только машину – темно‑серый «Хорьх»… или это был «Вандерер»? А может быть, «Опель‑капитан»? Н‑нет, все‑таки «Хорьх»… Наверное… Был бы брат, он‑то уж разобрался б, не зря ведь помешан на всяких машинах.
Жаль, даже фамилию не спросил. Впрочем, если б седоусый хотел, то представился бы. И что теперь? Рассказать все матери? Да, наверное, так и стоит поступить. Или сначала – брату? Может быть, перстень – подделка?
– Конечно, подделка! – безапелляционно заявил вечером Эрих. – Явная позолоченная медь, да и на камень взгляни‑ка внимательней, какой‑то уж он больно прозрачный. Явно – бутылочное стекло.
– А зачем тогда…
– Да на пари! Чтоб посмеяться… Наверняка у этого седоусого в ювелирной лавке знакомый оценщик – с ним и спорили. А ты, как дурачок, побежишь… Да еще во что‑нибудь вляпаешься!
Герхард вздохнул:
– И что мне теперь с этим кольцом делать?
Эрих пожал плечами:
– Не знаю. Я бы так лучше выкинул от греха подальше.
– Ага, выкинул! А вдруг оно и впрямь золотое.
– Ага, золотое, как же! Скажи еще и камень – чистой воды изумруд!
– Ну насчет камня не знаю…
В общем, братья тогда поссорились, чуть не до драки. Утром, правда, помирились и перстень решили не выкидывать, а получше спрятать, выждать некоторое время и уж тогда отнести к оценщику в ювелирную лавку.
– Вот как раз после летнего лагеря и отнесем, – заявил Эрих.
– Ага, а ты туда поедешь?
– А ты, можно подумать, нет? Да кто нас спрашивать будет?!
Перстень спрятали, прикрепив снизу пластырем к крышке стола. И вот сейчас пришла пора наконец его достать. То есть это Герхард так решил, не советуясь с братом. А чего с ним советоваться‑то, не ему колечко подарено!

Идея устроить костюмированный праздник неожиданно пришлась югендфюреру Мюллеру по вкусу.
– Признаться, Майер, я и сам о чем‑то подобном думал, – выйдя из‑за стола и расправив плечи, сообщил он. – Не хватает нам театрализованности, зрелища вот что! Вот все есть – и политбеседы, и спорт, и культура – а вот зрелища нет! А ведь скоро проверка, будет много важных гостей. И что им показать? Теперь знаю что. Молодец, Майер, соображаешь… Кстати, тот офицер СС, что присылал за тобой машину, он что, твой родственник?
– Вы, верно, имеете в виду барона Отто фон Райхенбаха, герр баннфюрер?
– Ого! Так он еще и барон? Это твой дядя?
– Друг семьи. Штурмбаннфюрер СС.
– Неплохие у тебя знакомства, Майер! Очень‑очень неплохие! Что ж, поручаю тебе все подготовить, прорепетировать. В помощники бери кого хочешь, человек пять‑шесть.
– Яволь, герр баннфюрер! – Герхард радостно щелкнул каблуками и, осмелев, попросил: – Нас бы еще от кроссов освободить. Боюсь, не успеем, времени мало.
– Сам знаю, что мало, – хмуро кивнул Мюллер. – От кроссов и марш‑бросков освобожу, так и быть. Но чтоб на политзанятиях были, как штык!
– Будем, герр баннфюрер!

Уже после отбоя в палатке все ели остатки пирога, привезенного Герхардом из дому. Хвалили – вкусный. А Эрих завистливо вздыхал:
– Повезло тебе, побывал‑таки дома.
– Ой, вот только не ной, Майер, – замахал руками Тротт. – Мы все к августу дома будем.
– Это кто здесь ныл? Это кого ты нытиком обозвал, герр Тротт?!
– Ну вы еще подеритесь, как какие‑нибудь баварцы, – буркнул Герхард. – Нашли, из‑за чего ссориться.
– Эй, трусы! – снаружи послышался громкий насмешливый голос. – Вы что, опять уже спите?
– Гамбс, – неприязненно прошептал Артур. – И принесла же нелегкая. Сейчас будет издеваться – чего это мы Фишера не пошли бить.
– Как, кстати, марш‑бросок? – тихо поинтересовался Герхард. – Не слишком утомились?
– Да не слишком… Видишь, все живы. Даже Фишер.
– Ну, трусы, пустите меня в вашу палатку?
– Сам ты трус! – разозлившись, бросил Герхард и тут же прикусил язык: у Гамбса был острый слух, а кулаки – крепкие.
Гамбс услышал.
– Это кто это там хвост поднял? Ты, что ли, чистюля Майер? А ну вылезай, разомнемся. Вылезай, говорю, пока я тебя сам не вытащил!
– Сейчас мы ему вместе бока намнем, – решительно заявил Эрих.
– Нет. – Герхард покачал головой и поднял полог палатки. – Сам разберусь.
Гамбс – здоровенный, сильный, злой – стоял у самого входа, широко расставив ноги. Позади него маячили подпевалы из первого звена‑камрадшафта.
– А‑а! Майер! – притворно обрадовался Гамбс. – Вылез‑таки. Ну куда пойдем биться?
– Биться и дурак может. – Собрав в кулак волю, Герхард усмехнулся. На самом‑то деле он откровенно боялся здоровяка Гамбса – да и кто его не боялся?
– Что‑о? – удивленно протянул здоровяк. – Это кто здесь дурак?
– Я говорю, вовсе не обязательно драться, чтоб выяснить, кто из нас трус, – поспешно пояснил Герхард. – Можно узнать это другим, гораздо более действенным, способом.
– Это каким же?
– Слабо пойти на старое кладбище провести там всю ночь?
– Это на какое еще кладбище?
– На то, что у старинной мельницы.
– Тоже еще, мельница… – Гамбс презрительно фыркнул. – Развалины одни кругом.
– Так вот. – Герхарда несло. – Я обязуюсь просидеть там всю ночь… И даже прочитать на какой‑нибудь могиле старинное заклинание, оживляющее покойников.
– Ой, давай только без этих штук! И… как мы узнаем, что ты всю ночь провел средь могил, а не дрых в своей палатке или где‑нибудь в шалаше?
Герхард скрестил на груди руки:
– А это уж ваши дела. Только следующей ночью на кладбище отправишься ты, Гамбс! С тем же заклинанием и на ту же могилу.
– Если тебя сегодня не утащит покойник! – нехорошо пошутил кто‑то.
– Ну ты иди, иди, Майер. Мы догоним.
Герхард, конечно, отправился не один – со своими. Эрих, Артур Трот, Вилли и прочие не собирались бросать друга в беде.
Дождавшись, когда они отойдут, Гамбс подозвал своих:
– Ну, парни, кто из вас умеет по‑волчьи выть?
– Да мы все можем.
– Отлично!

Старое полузаброшенное кладбище – покосившиеся кресты, заросшие травою могилы, упавшая местами изгородь – находилось километрах в трех от лагеря, на холме, обрывом спускающемся к реке, впадающей в узкое и длинное озеро. Было темно, страшно – висевший меж ветвями деревьев месяц скорее сгущал темноту – накрыв призрачным светом могильные камни. Вот один сдвинулся! Нет, показалось… Ну конечно же, показалось, не может такого быть, чтоб могильный камень да вдруг сдвинулся ни с того ни с сего… А может, все‑таки сдвинулся?
Набежавшее облако затянуло месяц, сразу сделалось гораздо темнее – и тут где‑то совсем рядом раздался истошный вой! Волки? Или… кто‑то другой? Герхард задрожал – наверное, все ж таки зря он высказал такую дурацкую идею. Провести ночь на кладбище, среди могил… Это ж совсем полным идиотом надобно быть!
Не бояться! Только не бояться! Ведь там, в двух сотнях шагах, свои! Песню, что ли, какую‑нибудь спеть?
Мы шли под грохот канонады…
О, прочесть заклинание, так ведь договаривались! Где оно, черт? Да вот, в нагрудном кармане. Черт, не видно‑то ничего. Фонарик не потерял? Нет, не потерял, вот он…
– Ва мелиск…
Грудь словно обожгло углем – с такой силой вспыхнул вдруг висевший на шее перстень!
– …ха ти…
Сверкнула молния… Гроза? Как‑то уж слишком быстро собрались тучи.
– Ва мелиск ха ти…

Глава 16
Июнь 1944 г. – 1409–1410 гг. Восточная Пруссия. Рваное время

А Генрих тяжкий жребий свой
Как рыцарь набожный принял…
Гартман фон дер Ауэ
«Бедный Генрих»

…джихари…

Закончив чтение, Герхард спрятал список в карман и поспешно вытащил из‑под рубашки перстень, висевший на шее на длинной толстой нитке. Что за чудо? С чего это он так раскалился? Нет, вроде бы холодный. Но ведь буквально только что грудь так обожгло! Словно бы ранило осколком вражеской бомбы. И темно как стало кругом… И холодно! Кажется, даже накрапывал дождик. Ну да, дождик. Моросящий такой, противный, совсем как поздней осенью. Интересно, Гамбс и его прихвостни все еще сидят где‑нибудь неподалеку? Наверное, сидят. Если и не сам Гамбс, то кто‑нибудь из его звена‑камрадшафта. Наблюдатели хреновы.
Чтобы согреться, юноша вскочил и немного попрыгал, старательно размахивая руками. А дождь припустил сильнее, и тяжелые черные тучи заволокли все небо – так что не было видно ни луны, ни звезд. Вообще хоть глаз выколи.
Включив фонарик, Герхард взглянул на часы – полтретьего. Это ж сколько еще здесь сидеть?! Ну светает сейчас… светает… светает сейчас где‑то около пяти утра; значит, осталось два с половиной часа. Всего‑то! Даже, наверное, и меньше. Юноша помигал фонариком, подавая весточку своим – Эриху, Артуру, Вилли. Те тоже наверняка сидели где‑нибудь рядом. Ну мигнули б в ответ, что им стоит? Нет, сидят. Что, никто не прихватил фонарик? Герхард посветил вокруг, тоненький световой лучик выхватил из темноты кусты и деревья. Что‑то не попалось на глаза ни одной могилы. Вот, кажется, здесь, слева, должна быть надгробная плита. Нет, не видно. Видать, далеко отпрыгал.
А дождь никак не кончался, все лил и лил, и Герхард постепенно привык к нему, навалившийся в первые секунды страх давно прошел, осталась лишь скука. Ну в наряде, часовым или у флага тоже ведь по ночам не очень‑то весело. Тем более там надо выстоять целую смену – четыре часа, а тут… тут еще осталось ровно вполовину меньше. И ведь часовым нельзя ни прыгать, ни петь, ни вообще хоть как‑нибудь развлекаться – устав караульной службы все это – и многое другое – строго‑настрого запрещает. А здесь… Ну подумаешь, заброшенное кладбище, эко дело! А может, негромко почитать стихи? Или нет, лучше спеть!
Мы шли под грохот канонады…
Нет, лучше что‑нибудь другое, «Лили Марлен», например…
Герхард тихонько запел, но почти сразу сбился – забыл слова, пришлось просто насвистеть мотив. Таким же образом – наполовину голосом, наполовину свистом – он исполнил одну за другой несколько песен кряду, почти все, которые знал: «Дойчланд зольдатен», «У меня был фронтовой друг», «Кукарача», «Марш 18‑го егерского баварского полка», «Хорст Вессель» и популярное аргентинское танго «О, мой Буэнос‑Айрес».
Исполнил и ревниво прислушался к тишине. Вообще могли б и поаплодировать, руки б не отвалились.
Между тем светало. Дождь почти совсем перестал, но тучи все еще затягивали все небо – по‑осеннему плотные, темно‑серые, низкие.
– Эй, – взглянув на часы, закричал Герхард. – Может, хватит уже?
Ответом было лишь эхо.
Юноша сложил ладони рупором:
– Эгей, парни!
Никакого эффекта.
– Вот, козлики, – выругался Герхард по адресу как прихвостней Гамбса, так и своих же друзей‑приятелей. Никто ведь так и не откликнулся!
Значит, ушли спать, видать, дождя испугались. Ладно Гамбс, но Эрих! Брат называется. Ишь, мокнуть не захотелось.
Обиженно шмыгнув носом, Герхард немного подумал и решительно направился к лагерю по узкой, заросшей высокой травою тропе. Шел, ежился – мокрые холодные папоротники бились в колени. Не очень‑то приятно, знаете ли…
Ну и где же лагерь? Где палатки, полевая кухня, флагшток?
Юноша осмотрелся – ага! вон, кажется, костровая поляна – и прибавил шагу, не обращая особого внимания на бьющие в лицо ветки. Надоело уже до самых чертиков шляться по мокрому лесу. Ну и где ж палатки? А нету! Черт, неужели, заблудился?! Этого еще не хватало! Герхард представил только, как над ним будут издеваться – все, до самого последнего малыша пимпфа, это ж надо же, заблудился в трех соснах! Да‑а, не очень‑то приятно выслушивать насмешки и оскорбления. Стоп! Не паниковать. Для начала определить направление. Вот как раз дерево, муравейник – муравейник обычно располагается с южной стороны ствола. Ага… Значит, там – север.
Встав к найденному северу лицом, юноша раскинул в стороны руки: левая, таким образом, указывала на запад, а правая – на восток. Ну вот, всего‑то и делов! Определился! Теперь еще бы вспомнить, в какой стороне от кладбища находится лагерь. Да, вот именно – в какой?
А черт его знает! Кажется, на юго‑западе… Или на юго‑востоке. Герхард задумался и вдруг посветлел лицом. Эврика! Чего искать‑то, когда можно просто послушать, ведь сейчас, вот‑вот, прозвучит играющий побудку горн! А уж потом шума не оберешься! Не зря ведь тянули электрический кабель от самой деревни – и киноаппарат от него работает, и освещение, и радио, вернее – репродуктор, для которого отдельный кабель тянули. Сейчас, сразу после подъема репродуктор обязательно врубят – какие‑нибудь марши или выступления доктора Геббельса. А у доктора Геббельса голос громкий, на весь лес слышно!
Рассудив таким образом, Герхард присел на упавший ствол и принялся ждать. Ждал долго, до тех пор, пока в разрывы облаков не проглянуло солнце, посмотрев на которое юноша нервно передернул плечами. Что такое? Неужели так далеко ушел?!
Ну делать нечего, придется выбираться. Тем более солнышко, все идти веселее. Так… Где‑то тут рядом должно проходить шоссе. И железная дорога тоже не так уж далеко, на худой конец можно и к ней выйти – уж поезда‑то километров на пять слышно. А вообще‑то хорошо бы забраться на какое‑нибудь высокое дерево… главное, при этом не сверзиться вниз, ствол‑то мокрый, да и ветки.
Хорошенько подумав, Герхард все же на дерево не полез, а, увидев тропинку, быстро пошел по ней. Ему было все равно, в каком направлении двигаться, лишь бы куда‑нибудь выйти, и чем скорее, тем лучше.
Тропинка между тем расширялась и наконец вышла на лесную дорогу с утопающей в грязи колеей от тележных колес.
– Ну, слава богу! – Юноша облегченно перевел дух. – Хоть куда‑то добрался. Дорожка наверняка выходит к шоссе. Только вот в какую сторону по ней идти? Впрочем, а не все ли равно? Не к шоссе, так в деревню выйду.
Немного отдохнув, Герхард пошел дальше и вдруг удивленно остановился, наткнувшись на россыпь крупных белых грибов. Ничего себе! Грибы! В конце мая! Ладно, черт с ними, нечего отвлекаться.
Мы шли под грохот канонады…

* * *

Впереди явно посветлело, деревья раздвинулись, блеснула серебром полоска реки с желтой дорожкою солнца. Подойдя ближе, Герхард увидел старую мельницу – нет, не те развалины, что были около лагеря, другую – с большим водяным колесом и полуразрушенной плотиной. И конечно, никого вокруг. Прямо безлюдье какое‑то.
Спустившись к реке, юноша напился воды и, выбравшись обратно на дорогу, решительно зашагал в противоположную сторону. Странная это была дорожка, заброшенная настолько, что местами переходила в самую настоящую трясину. Какие тут деревни рядом? Знаменитые Танненберг и Грюнвальд в стороне от реки, а ближе… ближе… Кажется, Зеевальде. Ну да, Зеевальде. Это даже не деревня – небольшой городок, именно туда и звонил фон Райхенбах. Да, видно, опять придется прибегать к его помощи – вряд ли руководство лагеря оставит просто так, без наказания, столь длительную отлучку. А вот если позвонить барону… Сам Герхард не помнил, но мать должна была знать его телефон, вот ей на работу и можно сейчас позвонить… из этого, как его… Зеевальде. Или – деревня как‑то по‑другому именуется…
Дорога постепенно расширилась, стала заметно суше, но все же это еще не было шоссе, и путник прилагал недюжинные усилия, чтобы обойти или перепрыгнуть все встречавшиеся на пути лужи. Солнце поднялось, разогнав наконец тучи. Сразу стало заметно теплее, да и куда как веселее и легче шагалось. В конце‑то концов – рассуждал Герхард – не так уж и много теперь осталось. Можно, сказать, почти пришел – явно скоро шоссе.
Ага, вот и первые встречные – неспешно едущая навстречу телега, запряженная неказистым гнедым коньком. Юноша улыбнулся – вот у этих селян как раз и можно будет спросить дорогу – и, весело насвистывая, прибавил шагу.
– Здравствуйте… – начал было он, но тут же осекся, с удивлением разглядев сидевших в телеге людей: возницу, сумрачного рыжебородого крестьянина с угрюмым лицом, одетого в какое‑то жуткое, сильно пахнувшее навозом тряпье, и – рядом с ним – еще одного человека, наряженного – именно что наряженного – куда как чище и интереснее – в длинный белый балахон с черным тевтонским крестом. Хм… Интересно. Неужели – это люди из какого‑нибудь исторического общества? А ведь очень может быть – скоро очередная годовщина Грюнвальдской битвы. В таком случае следует поприветствовать их согласно средневековым традициям, показать, что и в «Гитлерюгенде» не лыком шиты, кое в чем разбираются.
Герхард откашлялся и с поклоном приложил руку к сердцу:
– Рад приветствовать на пути славных братьев великого ордена Святой Марии Тевтонской!
Сидевшие в телеге переглянулись и воззрились на юношу с таким удивлением, словно бы увидели перед собой ожившую статую.
– Я вижу, вы решили достойно отметить годовщину столь горестной битвы, – между тем продолжал Герхард. – Не заедете ли через недельку к нам, в лагерь «Гитлерюгенд»? О, мы, несомненно, воскресим лучшие традиции славного Тевтонкого ордена!
– Как он чудно говорит, – с ужасным произношением, словно бы набрал в рот сена, буркнул возница. – И сам какой… Смешной. Штаны потерял где‑то.
– Говорит‑то он чудно, – внимательно оглядывая путника, согласился тот, что в рясе. – Но вот слова произносит правильные, хорошие, я бы сказал, слова. Какого ты рода, о, славный юноша?
Герхард улыбнулся:
– Меня зовут Герхард Майер. Не подскажете, далеко ль до деревни или хотя бы до шоссе?
– До шоссе? – Встречные, такое впечатление, удивились. – Что такое шоссе? И какую деревню ты ищешь, путник? Впрочем… – Тот, что с крестом вдруг ухмыльнулся. – Садись, подвезем.
– Если вы к мельнице, то мне туда не надо, – разочарованно махнул рукой Герхард. – Мне бы лучше в другую сторону.
– Садись, садись… – Крестоносец вдруг крепко схватил Герхарда за руку, насильно усадив в телегу.
– Э, – запротестовал юноша. – Можно поосторожнее?
– Да, ты чудно говоришь… Откуда ты прибыл?
– Из Кенигсберга. – Юноша пожал плечами.
– Из Кенигсберга? Купец? Воин? Рыцарь? Кто твой отец?
– Мой отец – верный солдат фюрера, – гордо приосанился Герхард. – Он погиб год назад на Восточном фронте. Так вы что, довезете меня до деревни?
– Довезем… Ну и одет ты… И как оказался в лесу?
– Заблудился, – смущенно признался юноша.
Возница подогнал лошадь, сидевший рядом с ним монах – да, именно так Герхард его мысленно обозвал, уж больно было похоже – не отрываясь, косился на юношу. Вот вылупился! Он вообще того, нормальный? Вдруг да ка‑ак сейчас набросится…
Герхард как в воду глядел. Накаркал! Переглянувшись с возницей, монах вдруг ухмыльнулся и, толкнув юношу, живо набросился сверху. Отпустив поводья, возница бросился ему помогать, так что вдвоем управились быстро – Герхард и глазом моргнуть не успел, как уже валялся на сене с крепко связанными за спиной руками. Вопил, конечно. Ругался:
– Да как вы смеете?! Я – германский подданный, гражданин рейха! Да я…
– Помолчи, парень, – поморщился монах. – Будешь так орать, стукну тебя по башке дубиной. Усек?
Герхард тут же заткнулся и кивнул. Ну его к черту спорить, еще и в самом деле дадут по башке – с таких психов станется!
– Мы против тебя ничего не имеем, парень. – Монах неожиданно улыбнулся. – Только уж извини, больно ты странно выглядишь.
– А по‑моему, так обыкновенно выгляжу. В отличие от некоторых.
– И речь у тебя чудная…
– Кто бы говорил!
– Поэтому мы тебя сначала хорошенько обыщем, а уж потом потолкуем. Вдруг ты шпион?
– Я – шпион? – Герхард от негодования подавился слюною. – Это я‑то шпион? Да я…
– Помолчи.
Странный это был обыск! Склонившись, монах ловко обшарил пленника, постучал по груди, по бокам. Заинтересованно потрогал накладные карманы рубашки – словно их первый раз видел.
– Не трудитесь, там всего лишь несколько пфеннигов, – презрительно усмехнулся Герхард. – Да еще личная карточка «Гитлерюгенд».
Не слушая его, монах вытащил из кармана монеты, обрадованно попробовал на зуб – во, псих! – и скривился:
– Медяхи. Тем не менее будет чем расплатиться за овес в замке фон Панена… Так, а это что? Грамота какая‑то… Написано, как курица лапой… ничего не поймешь, клянусь Девой Марией Тевтонской. Больше ничего нет… Ага!
Монах наткнулся на перстень, и в маленьких, непонятного цвета, глазах его вспыхнула алчность:
– А вот это получше будет! Золото, изумруд… О, да ты не так прост, парень.
– Что вы заладили – парень да парень. Меня зовут Герхард.
Монах переглянулся с возницей:
– Не знаем мы никакого Герхарда. Вообще не видели тут никого. А перстень… так, валялся в траве, мы и подобрали.
– Думаю, брат Альбрехт, лучше всего будет побыстрее продать его в Мариенбурге, – буркнул возница. – А этого – в реку. Или просто выбросим в лес – мало ли тут мертвяков? Разбойники пруссы.
– Эй, эй, – не на шутку испугался Герхард. – Про каких вы тут еще мертвяков говорите? А кольцо я бы вам посоветовал вернуть, в Маринбурге вы его нипочем не продадите!
– Это почему еще? – вытащив нож, брат Альбрехт нехорошо прищурился и, вдруг приставив острое лезвие к шее пленника, возопил: – Почему?!
– Там, в Маринбурге я многих знаю… – в ужасе закричал юноша. – Библиотекарей, профессоров, барона фон Райхенбаха!
– Фон Райхенбаха?! – Брат Альбрехт поспешно убрал нож. – Я не ослышался? Ты и в самом деле знаешь фон Райхенбаха?
– Конечно, знаю, – с обидой в голосе отозвался Герхард. – Барон фон Райхенбах – лучший друг нашей семьи и мой лично!
– Он что, знает, что ты здесь? – быстро поинтересовался монах.
– Конечно, знает! А вы что думали?
Имя штурмбаннфюрера СС произвело на этих двоих прямо‑таки волшебное впечатление, вмиг превратив их из сущих разбойников в весьма милых и любезных людей. Герхард был тут же развязан, и кольцо, и деньги возвратили до последнего пфеннига. Впрочем, пфенниги юноша благородно протянул монаху:
– Возьмите, брат Альбрехт. Вы говорили, вам нужно заплатить за овес.
Монах улыбнулся:
– Ты поистине славный юноша, Герхард. Забудь же поскорей о произошедшем недоразумении. Сам знаешь, время военное, польские и литовские соглядатаи так и рыщут.
– Польские? Литовские? – Юноша недоуменно захлопал глазами. – Вы, наверное, хотели сказать – русские, брат Альбрехт?
– А, – махнул рукой монах. – Какая разница – поляк, русский или литвин?
– Вообще‑то вы совершенно правы.
– Фон Райхенбах ждет нас в замке барона фон Эппла!
– Фон Эппла?! – Герхард обрадовался. – А Ганс фон Эппл – наш шарфюрер, командир отряда. Хороший и честный парень.
Брат Альбрехт рассмеялся:
– Вижу, и фон Эппл в твоих знакомцах ходит.

Выйдя наконец из лесу, дорога пошла равниной – лугами, полями, перелесками, казавшимися ничуть не тронутыми цивилизацией – ни автомобилей, ни тракторов, ни железнодорожных рельсов по пути не попадалось, даже самолеты в небе не пролетали… тьфу‑тьфу‑тьфу, конечно…
Герхард с удовольствием любовался бесконечными, уходившими почти за горизонт, полями, засеянными желтой, уже вполне поспевшей – наверное, озимой – рожью, живописными озерами и целым океаном цветов. Вот подъехали к дубовой рощице… Впереди поднимался замок! Самый настоящий, средневековый, и очень хорошо отреставрированный, по крайней мере, Герхард даже вблизи не заметил никаких следов запустения или бомбежек. Вот жалко, не прихватил с собой фотоаппарат! Да, «Лейка» бы не помешала – вон даже слуги барона фон Эппла одеты в самые настоящие доспехи! Начищены до блеска, ух, так и сверкают на солнце! И – самый настоящий подвесной мост, и ров, наполненный водою, и башни, и зубчатые стены… И орденский флаг на донжоне. Боже, как здорово!
– Ну и ну! – Герхард восхищенно присвистнул. – Вот уж не знал, что Ганс из такой богатой семьи. Он никогда не рассказывал…
– Прошу во‑он к той лестнице, любезнейший Герхард.
Кивнув, юноша выбрался с телеги, чувствуя на себе любопытные взгляды воинов и работавших во дворе людей – судя по невообразимому тряпью в качестве одежды – остарбайтеров.
– Фон Райхенбах еще ждет нас? – поднимаясь, осведомился брат Альбрехт у какого‑то парня немногим старше Герхарда. Светловолосый, высокий, с красивым открытым лицом, он был одет в старинного покроя камзол с вытканным на груди гербом – бегущим золотым оленем на червленом поле.
– Да, брат. – Юноша остановился, с интересом рассматривая Герхарда. – Фон Райхенбах сейчас в гостевых покоях, отдыхает с дороги. Велел без нужды не беспокоить.
– Спасибо, герр Александр, – вежливо поблагодарил монах.
Александр кивнул и – было видно, что он еле сдерживал любопытство – быстро спустился во двор. Заржали кони.

Попросив какого‑то неприметного человечка срочно позвать фон Райхенбаха, брат Альбрехт кивнул на широкую скамью, тянувшуюся вдоль длинного стола, расположенного в сумрачном зале. Герхард забыл обо всем, с восхищением осматривая огромный камин, балки, висевшие на стенах щиты, оружие и знамена.
– Вот здорово, – тихо шептал он. – Просто глазам своим не верю! Ну, Ганс, мог бы ведь и похвастать.
– Кто меня звал? – гулко раздался под сводами чей‑то звучный голос. – А, это ты, брат Альбрехт! Что, жемойтам привезли оружие?
– Еще не знаю, брат.
– Так чего ж ты…
– Вот этот юноша утверждает, что знает вас! – Брат Альбрехт с поклоном указал на Герхарда.
– Меня многие знают, – недовольно буркнул… фон Райхенбах! Ну точно он, белокурый, с ямочкой на мужественном подбородке. Только вот в каком‑то странном балахоне с орденским крестом на груди… И волосы какие‑то слишком уж длинные. Парик? А! Наверное, он уже готовится к маскараду!
Радостно улыбаясь, Герхард вскочил со скамьи:
– Здравствуйте, господин барон! Очень рад вас видеть.
– И я рад… – Фон Райхенбах заинтересованно склонил голову набок. – Напомните только, кто вы такой?
– Как – кто я такой? – Юноша беспомощно хлопнул реницами. – Вы меня что, забыли? А библиотека, доклад? Славный Тевтонский орден? Вчера же еще велели мне называть вас по имени – Отто. Да что с вами, господин барон? Вы, случаем, не больны?
– Нет, пока здоров… Отто… Вы сказали – Отто? Но мое имя – Гуго. Орденский рыцарь, брат Гуго фон Райхенбах!
– Гуго? – Герхард неожиданно улыбнулся. – А, вот оно в чем дело, то‑то я и смотрю… Так вы, наверное, приходитесь Отто фон Райхенбаху братом?
– У меня нет братьев, юноша.
– Как нет?
Фон Райхенбах задумчиво потеребил подбородок и, холодно взглянув на монаха, распорядился:
– Оставьте нас, брат Альбрехт.

Октябрь тысяча четыреста девятого года от Рождества Христова!
Уже потом, позже, вместе с фон Райхенбахом съездив в Мариенбург, Герхард наконец поверил. Еще бы, не поверишь тут…
Боже, он говорил с магистром! С давно умершим – вернее, погибшим – Ульрихом фон Юнгингеном, гроссмейстером Тевтонского ордена! И магистр слушал его, Герхарда Майера, буравя внимательным взглядом.
– Так вы говорите, я погибну в битве? – чуть улыбаясь, переспросил магистр.
– Да, под Грюнвальдом.
– Славная смерть… Жаль только, что потерпит поражение Орден.
– Мне тоже жаль, герр магистр. Но… – Глаза юноши засияли. – Ведь можно все изменить! Хотя бы попытаться!
– Герхард, ты говорил, там, в твоем мире, есть какое‑то ужасное оружие? – мягко напомнил присутствующий при беседе фон Райхенбах.
– О, да. – Герхард жестко улыбнулся. – Бомбардировщики, пушки, танки.
– Пушки есть и у нас, – усмехнулся магистр. – Ты видел «Бешеную Грету»?
– Видел. Впечатляет. И все же… это не совсем то… О, боже! – Юноша вдруг в ужасе заломил руки. – Что в нем толку, в этом оружии? Оно же там, в далеком от вас будущем! А вы – здесь. И я здесь… И не знаю – как… Господи, неужели это навсегда?! И я никогда больше не увижу мать, брата…
Герхард крепился изо всех сил, но слезы, словно сами собой, капали из его глаз на светлый орденский плащ.
– Бедный юноша, – покачал головой магистр. – Пусть идет в свою келью, отдохнет.
– Я позову кого‑нибудь из братьев, проводят.
Герхард ушел, и фон Райхенбах остался наедине с великим магистром. Беседа проходила в небольшом зале, где обычно собирался капитул. Зал располагался рядом с капеллой, откуда доносилось пение – и приятно, и сложно подслушать, о чем говорят в зале.
– Что вы обо всем этом думаете, брат Гуго? – Магистр тяжело посмотрел на барона.
– Может быть, он просто ловкий пройдоха, – цинично усмехнулся тот.
Магистр кивнул:
– Или сумасшедший. На всякий случай завтра же велю повесить его.
– Не стоит торопиться, экселенц! – Фон Райхенбах вскинул глаза. – Быть может, его послала нам сама Пресвятая Дева?
– Вы верите? – прищурился магистр.
– Нет. Но думаю, стоит попробовать. В конце концов, чем плоха надежда на чудо? А повесить парня мы всегда успеем, куда он от нас денется?
– Тоже верно. – Великий магистр встал, давая понять, что аудиенция закончена. – Оставляю это дело на вас, брат Гуго. Пробуйте, может что и выйдет… Да, только не привлекайте к этому лишних людей.
Фон Райхенбах молча склонился в поклоне.

Герхард вздрогнул, когда барон вошел в келью, и быстро попытался вытереть концом плаща мокрые от слез глаза.
– Кажется, вы славный юноша, – улыбнулся тевтонец. – И искренне хотите помочь Ордену.
– Да, хочу! Очень хочу, поверьте!
– Верю, верю, сын мой! – Фон Райхенбах присел на край ложа. – Ты… уже пытался вернуться обратно? – мягко поинтересовался он.
– Пытался… – со вздохом признался Герхард. – Несколько раз читал заклинание… Не работает.
– А может быть, нужно соблюсти все условия… Например – место.
– Вы думаете? – В глазах юноши искорками вспыхнула надежда.
– Во всяком случае, попытаемся…
Они вернулись под Танненберг, вернее, под Зеевальде, выбрали место в лесу, рядом со старой мельницей…
– Читайте! – Брат Гуго протянул заклинание.
– Ва мелиск… – запинаясь, начал Герхард.
– Постойте, – повелительным мановением руки тевтонец остановил его. – Тогда… Там… Была полночь? Или – до полуночи… Или – после?
Подросток задумался:
– Скорее после. Часа в два…
– Тогда немного подождем… А перстень? Перстень был у вас на руке?
– Нет. На шее, как и сейчас.
– О чем вы тогда думали, Герхард?
– Ну… даже не знаю… О том, как бы выполнить пари, продержаться до утра… и посрамить этого задаваку Гамбса!
– Думайте о том же, – посоветовал рыцарь. – Хотя, я понимаю, это сложно… Ну хотя бы вспомните ту ситуацию, что была тогда, представьте лицо вот этого самого Гамбса.
Видно было, что Гуго фон Райхенбах и сам захвачен невиданным доселе экспериментом. Разорвать время! И не просто так – а для величия Ордена, для изменения его злой судьбы.
За лесом, в Зеевельде, истошно залаяли псы – видать, почуяли волка.
– Можете читать! – кивнул крестоносец. – По‑моему – самое время.
– Ва мелиск… – Герхард представил лес, лагерь, нахальную физиономию Гамбса… – Ха ти…

Глава 17
Июнь 1944 г. – июль 1410 г. Восточная Пруссия. Близнецы

И он стоял, готовый к бою.
Вдруг видит: подскакало трое
Нарядных рыцарей в броне…
Вольфрам фон Эшенбах
«Парцифаль»

…джихари.

Ну вот, прочел – и что? Все те же деревья, кусты, ночь. Вот – где‑то совсем рядом – завыл волк. За ним – еще один.
– Герр барон, – обернувшись, тихонько позвал Герхард.
Никто не отзывался! Лишь только камень перстня светился во тьме. Светился! А в небе… Герхард прислушался. В небе гудели самолеты! Тяжелые бомбардировщики, звук их моторов не спутаешь ни с чем!
– Эгей! – вскочив на ноги, что есть силы закричал юноша. – Эгей!
Кто‑то включил фонарик, и острый луч света выхватил идущих во тьме парней. Первым, ухмыляясь, шагал Гамбс:
– Ну что, Майер? И пяти минут не высидел?
– Как – пяти минут? – Герхард от радости не мог говорить. – Да я тут уже бог знает сколько сижу!
– Бог знает сколько? – Гамбс и его прихлебатели засмеялись. – На, смотри время!
Светящаяся стрелка наручных часов Гамбса показывала два часа тридцать две минуты.
– Видал? Две минуты и просидел. Ну, будешь еще соревноваться?
Герхард ничего не отвечал, лишь глупо улыбался, никак не реагируя на все подначки Гамбса.
– Да ну тебя, Майер, – наконец махнул рукой тот. – В общем, пари ты проиграл, признаешь?
– Признаю, признаю!
– За это будешь мне должен… ммм… потом придумаю что.
– Согласен!
– Ой, Майер, что‑то ты больно радостный! Признайся, небось и впрямь страшно стало?
– Да так…

Вслед за звеном Гамбса счастливый до невозможности Герхард направился в лагерь, на полпути встретив своих – Эриха, Вилли, Артура. Те дожидались у костровой поляны.
– Что, братец, не высидел? – осуждающе промолвил Эрих. – Эх, ты! Нечего было тогда и выпендриваться.
– Эрих… Ребята… – Герхард ничего не говорил, лишь улыбался.
А на следующий день рассказал все брату. Тот, конечно, покрутил пальцем у виска, и уязвленный Герхард потащил его на старое кладбище. Взяв братца за руку, быстро прочел заклинание…
И очутился – той самой ночью! В то самое время!
– Здравствуете, фон Райхенбах.
– Недолго же ты пропадал, – повыше поднимая факел, ухмыльнулся тевтонец. – И соскучиться не успели. Это кто с тобой?
– Брат.
– Святая Мария! – присмотревшись, с удивлением воскликнул рыцарь. – Ну надо же, как похожи. Вас как зовут, о, достойнейший юноша?
– Эрих… Что‑то я не совсем понимаю…
– Прошу вас, герр Эрих, быть гостем в нашем скромном замке.
Вот после посещения Мариенбурга Эрих тоже наконец поверил! Даже заволновался, попенял брату – мол, оставили мать в одиночестве.
– Ничего и не оставили, – улыбнулся Герхард. – Мы ведь в любой момент можем вернуться обратно.
И, вернувшись на следующий день к старой мельнице, наглядно продемонстрировал брату возможности заклинания и кольца.
– Ва мелиск ха ти джихари…
Оп!
И они вдвоем пронзили время, вернувшись туда, откуда пришли. Словно ничего такого и не было!
Эрих засомневался:
– Слушай, а все это нам не привиделось часом?
– Привиделось? Взгляни‑ка на свой плащ!
Плащ и в самом деле был стоящим – белый, с черным орденским крестом.
Ликующие подростки проделали еще несколько экспериментов, даже вовлекли в них тевтонцев – правда, без толку: никуда они не переместились, ни фон Райхенбах, ни брат Альбрехт.
– Как видно, сила заклинания действует только на вас, – подумав, заявил рыцарь. И напомнил: – Кажется, вы чем‑то хотели помочь Ордену?

Чем‑то… Если б что могли. Конечно, можно было бы тиснуть пару гранат, а вот с чем другим получалось сложнее, вернее, поначалу вообще никак не получалось, пока Эрих не додумался выпросить у Венцеля парочку старых винтовок – якобы потренироваться в сборке‑разборке.
И все же это было не то!
– Вот бы пулеметы… – мечтал Герхард. – Или лучше… танк!
– Танк? – Эрих покрутил пальцем у виска. – Ты что, совсем тронулся? Как же мы его выкрадем?
– А очень просто – ты во время ночных учений свернешь к кладбищу. Там ведь можно проехать?
– Ну, наверное, можно.
– А после битвы мы танк вернем в то же время, не сомневайся. Никто и не заметит.
– Ой, братец, – выслушав, вздохнул Эрих. – Чувствую, втягиваешь ты меня в хорошую авантюру.
– «Авантюру». – Герхард скривился, передразнил брата. – Ты только представь себе. Что значит в то далекое время – танк! Пусть даже такой, как наш, всего лишь с двумя пулеметами. Сколько врагов мы сумеем побить!
– Ага, побьем, – не сдавался Эрих. – Если доедем до поля сражения. Там ведь и дороги‑то нет, одно болото кругом.
– А вот дорога – это уже не наша забота.
Проникшись невиданными возможностями военной техники, фон Райхенбах заверил, что дорогу через болота орденские мастера построят за несколько дней.
– Вот только хорошо бы сначала испытать этот ваш…
– Танк…
– Да, танк…
– Испытаем, какие проблемы, верно, Эрих?
Для сохранения тайны во время испытаний у старой мельницы был построен амбар для хранения танка. Там же переодевались и «танкисты», чтоб не шокировать окружающих крестьян голыми коленками «гитлерюгендской» формы. По тем же соображениям секретности охрана юных помощников Ордена было доверена людям брата Альбрехта – субчикам насквозь подозрительным, но, по уверению брата, чрезвычайно надежным.
– Они ловки, как черти, к тому же местные – отлично знают местность, – расхваливал брат Альбрехт. – А их хозяин, хромоногий Ганс, всем мне обязан. Более того, он мне даже приходится родственником по матери.
Фон Райхенбах поморщился:
– А этот твой родственник по матери знает, что в случае чего его голова – как и головы его сообщников – украсит собой стены какого‑нибудь из ближайших орденских замков.
– Я предупредил его, эксцеленц, – усмехнулся брат Альбрехт. – К тому же… им всем хорошо заплачено. Очень хорошо.
– Ну уж, цену мне не говори – знаю.

Завидев процессию – ребят, тевтонцев и хромого – Раничев затаил дыхание, больно уж близко они все проходили.
– Этот ваш… пуле‑мет… – качал головой фон Райхенбах. – Весьма эффективная штука. Жаль, мало ядер!
– Вы хотели сказать – пуль? – Один из близнецов обернулся. – Да, патронов мало. Но сегодняшней ночью вернемся к себе и достанем еще. Обязательно достанем, можете не сомневаться, барон!
Тевтонец обнял обоих близнецов за плечи:
– Я никогда в вас не сомневался, друзья мои! Поистине, сама Пресвятая Дева послала вас Ордену! Помолимся же, брат Альбрехт.
Все трое – крестоносец, монах и хромой – разом опустились на колени прямо в траву и принялись горячо молиться, время от времени осеняя себя крестным знамением. Посмотрев на них, подростки переглянулись и тоже перекрестились, причем довольно неумело, как тут же отметил Иван. Ну конечно, где уж им научиться – в гитлеровской Германии не очень‑то жаловали религию.
– Аминь! – скороговоркой проговорив по‑латыни последнюю фразу, закончил молиться барон. – Ну, мои юные друзья, как прогулялись?
– Отлично! – Один из парней улыбнулся. – Прямо здорово. Знаете, мы ведь ходили в город, смотрели на бродячих артистов, гуляли по рынку… Просто не верится!
– Рад, что тебе понравилось, Герхард. – Кивнув, фон Райхенбах посмотрел на второго близнеца. – А твой брат что же молчит?
– А Эрих у нас с детства стеснительный. Зато вы бы видели, как он водит танк!
– Да мы видели. – Тевтонец раскатисто расхохотался. – Что ж, идите, отдыхайте. Когда вас ждать?
– А сегодня какое число? – вдруг озаботился Герхард.
– Сегодня? – Фон Райхенбах пошевелил губами. – Восьмое июля, друзья мои.
– Пятое… – Подросток кивнул. – Есть еще неделя. Пока подготовимся, пригоним и замаскируем машину… В общем, постараемся вернуться не позже тринадцатого, герр барон. И – с полным боезапасом!
– Кроме патронов, может, и еще чего с собой прихватим, – скромно пообещал второй близнец, Эрих.
Тевтонцы радостно заулыбались, а прятавшийся в кустах Раничев подумал – вот козлики! Нет, ребятушки‑козлятушки‑фашистятушки – хрен вам тут будет, а не танк! Вообще самое простое – улучив момент, покопаться вдумчиво в двигателе да сломать так, чтоб не починили. И пусть себе эта груда железа спокойно ржавеет здесь, на мельнице, никого не трогая. Хорошо? Неплохо. Только много минусов, по крайней мере – три. Во‑первых, где гарантия, что удастся так сломать, что не починить? И не надо смотреть на сопленосость «танкистов», в «гитлерюгенде» учили на совесть. Так что могут и починить. И, кроме танка, ведь они вполне в состоянии притащить сюда все, что смогут допереть – пулеметы, гранаты, фаустпатроны – да мало ли? Это – во‑вторых. Ну и в‑третьих, дырку‑то во времени штопать кто будет, дядя или Иван Петрович Раничев? И вот еще… Фашистята, похоже, взад‑вперед часто шастают, не произошло б оттого каких катаклизмов? А что? Вполне могут произойти, время – штука деликатная. А значит, надобно последить за фашистиками, разговоры их послушать… Ага. Раничев ухмыльнулся. Послушаешь, как же! Нет, подслушать, конечно, можно, но вот понять. Они ж не по‑английски разговаривать будут и уж, тем более, не на латыни. Ай, как скверно‑то, прямо, можно сказать, совсем нехорошо. Надо тащить толмача – Савву, Глеба, Осипа. Кого из них? Кто половчей‑то? Да что говорить, половчей – Ульяна, да вот беда, немецкого‑то она не знает. Да и эти – поймут ли речь фашистят? Хотя орденцы‑то, похоже, понимают. Чего‑то там говорили сейчас близнецы про сегодняшнюю ночь. Что‑то там притащить – больше ни черта не понятно. Ладно, пожалуй, пора возвращаться, не то Отто начнет волноваться, да и вообще – домой пора. Чтоб завтра, прямо с утра, взять сюда с собой кого‑нибудь из ребят.
– Хей! – подойдя к амбару, обернулся вдруг кто‑то из близнецов.
Ага! Раничев усмехнулся: похоже, замковая скоба все ж таки соскочила. А ведь, кажется, вполне надежно забил.
Тевтонцы быстро подбежали к амбару, осмотрели скобу, гвозди. Пожали плечами – видать, решили, что доски просто рассохлись – а что тут еще решишь‑то?
Тем не менее фон Райхенбах что‑то отрывисто сказал брату Альбрехту. Тот кивнул, подозвал хромого и, жестикулируя, передал приказ. Выслушав, хромой набрал в грудь побольше воздуха и заливисто свистнул, да так громко, что присели привязанные к кустам лошади. Примерно минут пять со стороны леса послышался топот – Раничев замер, увидев бегущих кнехтов. В белых плащах с черными орденскими крестами, с мечами, копьями, алебардами. Пять, десять… пятнадцать! Н‑да‑а… Иван разочарованно вздохнул. «После споем с тобой, Лизавета…» Полтора десятка охраны! А тевтонцы, видать, этих фашистят ценят. Попробуй‑ка, напади, отними перстень! Если он, правда, есть. Да есть, не может не быть, иначе как же… Четвертый перстень. Три – у Ивана, вернее, сейчас один – вот он, на указательном пальце левой руки, остальные два благоразумно оставлены на постоялом дворе, мало ли что…
А вдруг, это какое‑то совершенно иное колдовство? И перстень тут ни при чем. Все может быть, все… Проследить, узнать – и уже потом принять верное решение. Эх, хорошо бы, кабы четвертый перстень. Как все упростилось бы! Уж чего проще – просто похитить перстень, отобрать – пущай тут фашистята на своем танке выделываются – эко дело! Ну стрелой, конечно, его не прошибешь, пусть даже арбалетной, а вот из пушки дерябнуть – всмятку! Ничего тут такая танкетка не сделает, если о ней заранее знать и пушечки подтащить…
Фон Райхенбах и брат Альбрехт между тем еще немного походили вокруг амбара, посовещались и, проинструктировав охрану, направились к лошадям. Вот и славненько!
Дождавшись, когда тевтонцы – и тот, хромой – уедут, Раничев блаженно вытянулся в траве – спина уже давно сомлела этак вот, скрючившись, сидеть. По голубому небу, не торопясь, проплывали облака, пели жаворонки, где‑то недалеко, в лесу, неутомимо стучал дятел. Отдохнув минут пять, Иван встрепенулся и, оглядевшись, быстро зашагал по заросшей травою дороге с явными следами танковых гусениц. Интересно, куда фашистята ездили? Впрочем, догадаться не трудно – наверняка на поле меж Грюнвальдом и Танненбергом. Рекогносцировку проводили, сволочи малолетние.
Усмехнувшись, Раничев раздвинул плечом кусты и вдруг замер: при выходе лесной дорожки на большак стояла телега с отвалившимся колесом, а рядом с нею – трое крестьян с косами. Картина насквозь житейская, и что Ивана насторожило, он и сам долго не мог понять. Просто остановился, сделал пару шагов назад в спасительные кусты. Какое‑то шестое чувство. А чувствам своим Раничев привык доверять, никогда они его не обманывали. Насторожился – значит, было с чего. Главное теперь, не спешить, присмотреться – может, оно и выяснится, с чего?
Косари, ага… Что‑то они не очень торопятся чинить свое колесо, стоят, болтают, по сторонам глазеют. Честно говоря, и косить‑то здесь негде. Точно – негде! Кругом одни болота, леса, овраги – сплошная неудобь. Значит, никакие это не косари – охрана! Кто же еще? Наверняка фон Райхенбах не понадеялся на одни лишь устрашающие слухи. Та‑ак… Значит, не только мельница охраняется, не только амбар, но и все подходы. И раз караулы стоят в этом месте, то точно такие же посты могут быть и в других. Скорее всего, у съездов с большака, на тропинках, у пустошей. Не наткнуться бы!
Иван осторожно свернул с лесной дороги в кусты, ломанулся оврагом, чувствуя, как цепляются за красивый камзол ошметки репейника и чертополоха. Поднявшись по крутому склону, осторожно выглянул… Черт, и здесь! Двое рыбаков разводили костер. Обычно рыбку с утра промышляют, особенно – в чужом лесу. Ой, не похожи они на оброчников хозяина здешнего леса, как, впрочем, и на браконьеров – больно уж неторопливы, вальяжны. И тоже по сторонам зыркают, вместо того чтоб высматривать в озерке место для ловли. Похоже, и этих «рыбачков» обойти придется. А ништо, перетерпим. Хорошо бы разыскать Отто Жестянщика, где‑то он тут, вверх по реке должен быть. Ага – и там кто‑то маячит. Интересно, как же это на пути к мельнице ни на кого наткнуться не угораздило? Бог упас? Или это все оттого, что дорожки‑то Отто показывал, а уж этот любитель чужой дичи и рыбы наверняка знает такие пути, которые вряд ли кто просечет. Да, как же к реке‑то добраться? Дождаться ночи? Тоже идея. Почему б не дождаться, даже не ночи, просто сумерек. Что ж, подождем.
Раничев выбрал неприметную полянку, улегся в траву, да так и уснул, а когда проснулся, на небе уже высыпали звезды. Покачав головой, Иван пригладил рукою волосы – интересно, сколько же он проспал? Уж никак не меньше часов трех. Вот это дрыхнул! Однако ж, пожалуй, пора выбираться.
Раничев осторожно прошел к дороге. Опаньки! А на большаке‑то, кажется, никого нет! Ни костра, ни людей – а ночка стояла лунная – не видать. Спрятались? Ну на большаке‑то они, может, кого и увидят, ежели облако на луну не найдет… А вот отсюда, со стороны леса, вполне возможно проскользнуть к реке, ну а там – вдоль нее, к Зеевальде, а дальше – прямой путь в Дубровно. К утру как раз можно добраться, к открытию городских ворот. Перекусить, прихватить с собой Савву… нет, лучше Глеба – он из сей шатии самый серьезный… Господи! Да кто же из них предатель?! Некогда сейчас искать, некогда – дела делать надо.
Раничев вдруг непроизвольно дернулся, услыхав позади себя громкий рев. Иван улыбнулся – фашистята запускали двигатель. Ага, вот завелись… Зарычали – тронулись… двигатель заработал заметно тише… А вот снова зарычал, видать, поднимались в горку… Звук между тем приближался. И вот уже замаячил меж деревьями узкий луч фары‑искателя. Раничев едва успел нырнуть в траву. А танк, с треском ломая кусты, пер прямо на него! Кошмарное зрелище. Рычит двигатель. Гусеницы рвут траву. Пахнет бензином и нагретой бронею.
А ведь не сворачивает, гад!
Раничев еле подавил подспудно вырвавшееся желание подняться и убежать без оглядки – вполне могли лупануть из пулемета. С испугу или так, из врожденной фашистской гнусности. Оставался один выход: залечь, проскочить между гусеницами…
Иван прижался к земле, прямо‑таки вгрызаясь.
Луч фары‑искателя, на миг ослепив, ушел куда‑то влево, к деревьям. Неужели повернет, гад. Ведь раздавит! Тогда уж лучше…
Танк вдруг громко рыкнул двигателем, заскрежетал и остановился в полуметре от прятавшегося в траве Раничева. Узкая полоска яркого света проходила прямо над головой. Двигатель неожиданно пару раз чихнул и заглох. Погасла фара. Интересно, зачем они потушили свет? И почему не слышно лязга открывающегося люка? Почему не вылезают…
Иван вздрогнул, увидев, как перстень на его левой руке вдруг ожил, заиграв изумрудным светом, таким же неожиданным здесь, как и северное сияние. Что и говорить, Иван несколько раз пробовал проникнуть в иное время – читал заклинание, но зря – ничего не работало. И вот теперь…
Колдовской камень горел так ярко, что, пожалуй, его хорошо было видно из танка в смотровые щели.
Сейчас заметят! Дадут очередь! Или – заведут мотор да по газам – намотают на гусеницы…
Нет! Ничего не происходило… Лишь левая рука Раничева дернулась, словно сама собой, в направлении к танку. Хотя нет… Не сама собой дернулась – ее тянуло! Тянул перстень! Тянуло к танку! А танк…
В небе над головой вдруг вспыхнули разноцветные красно‑желто‑зеленые молнии. Оглушительно ударил гром, и из разверзшихся во мгновение ока небес…

Глава 18
Июль 1944 г. Восточная Пруссия. Ария незваного гостя

Воцарилось гнетущее молчание. До этого момента я чувствовал себя относительно спокойно, но теперь у меня на щеках проступила краска смущения.
Вальтер Шелленберг
«Лабиринт»

…хлынул холодный дождь. Злые тяжелые капли, с шумом ударив по листьям, провалились в траву. Раничев отполз в сторону и поморщился – ну вот, дождя только и не хватало. Теперь уж фашистята из своего танка точно не выйдут. А было бы здорово, кабы вышли! Уж с подростками‑то Иван быстро бы справился, живо бы скрутил, обыскал – может, и свезло бы, отобрал бы перстень… Эх, легко говорить! Ну дождина, ну и лупит! Впрочем, нет, кажется, поменьше стал. Да…
Подул ветер, качнул черные ветви деревьев, и в ночном небе, сквозь разрывы дождевых туч, блеснули звезды. Мало того! Следом за звездами показался и месяц – вмиг залив серебристым светом небольшую поляну, на которой стоял танк. Раничев осторожно поднялся на ноги и прислушался. Изнутри танка послышались какие‑то звуки. Ага! С лязгом поднялся люк – и из башни выглянул фашистенок! Самый момент его брать! Хотя нет, тот, второй, может завести двигатель или позвать на помощь – тут же кругом орденские кнехты, и у мельницы, и по всему лесу. Если брать, то только с осторожностью, тихо. И желательно по очереди – сначала одного, затем – другого. Раничев вытащил из ножен кинжал – может быть, дойдет и до этого. Неприятно, конечно, резать подростков, но… ситуация, похоже, не оставляет особого выбора. Стоп! А если нет никакого перстня? Значит, хотя бы одного надо оставить в живых для допроса. Ладно…
Иван осторожно шагнул вперед…
И в этот момент фашистенок что‑то сказал, обращаясь к тому, что внутри. Танк вдруг загрохотал, завелся и, выпустив из расположенных по обеим бортам выхлопных труб клубы дыма, ходко развернулся и, едва не задавив Раничева, поехал по узкой дороге. Неужели обратно в амбар? Нет, судя по удалявшемуся свету фары, повернул прочь от реки. Ну далеко не уедет – да и куда? Действительно, некуда, кроме как на поле меж Грюнвальдом и Танненбергом. Решили еще раз осмотреть место будущей битвы? Что ж, и впрямь не худо бы посмотреть.
Раничев усмехнулся и быстрым шагом направился вдоль по лесной дорожке, в ту сторону, куда только что уехал танк, рычание которого раздавалось далеко впереди. Иван шел хоть и быстро, но осторожно, поэтому еще издали увидел костер и сидевших вокруг него людей. Ага! Там же стоял и танк! То‑то его не слышно. Стало быть, решились‑таки отдохнуть, перекусить и прочее. Раничев подкрался ближе: ага, вот они, фашистята – голоногие, в шортах… А вот еще один с голыми ногами… И еще, и еще! Черт побери… Орденские кнехты не могут так выглядеть! Кто же это? Баварские крестьяне в народных костюмах? До Баварии далеко, да и вообще – Бавария и Тевтонский орден – вещи разные и часто – откровенно враждебные.
Вдруг кто‑то крикнул. Ударили барабаны! И послышался приближающийся шум мотора. Нет, не танкового, автомобильного. К костру подъехал черный приземистый автомобиль в стиле ретро – Штрилиц, мать‑ити… Впрочем… Какое ретро?! Это ж в натуре… Это ж вот оно… Это ж… Проклятые фашистята утянули его, Раничева, в свое поганое время! Третий рейх! Восточная Пруссия! Гестапо! Во влип‑то! И выход из всего этого один – не потерять тех, кто был в танке. Иван зябко поежился: легко сказать – не потерять. Как – ежели они тут все одинаковые? Хотя… «танкисты»‑то не белобрысые, темненькие, на «Токио‑Отель» похожие, так и запомнить – «Токио‑Отель», близнецы‑братья. Ленин и Партия, бляха муха!
Лишь бы их не потерять, лишь бы не потерять. И выйти на силовой контакт – а какой, к чертям собачьим, еще? – как можно скорее. А то возьмут да уедут куда‑нибудь в Берлин или Кенигсберг – как тогда до них доберешься? Без языка, в средневековом желто‑красном камзоле, в узких разноцветных штанах, в башмаках модного фасона «утиный клюв». Хорошо хоть не супермодного – с длинными загнутыми носами – тогда б вообще по лесу передвигаться не смог. Да‑а, крайне подозрительный тип! Такого первый же встречный тут же сдаст в гестапо, а там работать умели. «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!» Вот уж не хотелось бы! Что ж, выход один… И не следует терять зря время.
Осторожно подкравшись к костру, Раничев выглянул из‑за кустов. Ага, вот они, фашистята. Десятка полтора подростков. И с ними – молодой гнусномордый парень, довольно сильный с виду. Ему б на Восточный фронт, а не по лесам скакать в шортиках. Тьфу… Парень что‑то сердито выговаривал фашистятам. Те понурились, потом выстроились в шеренгу – и двое близнецов тоже – вытянулись. Стоявший первым что‑то скомандовал, как видно: рравнясь, смирна! Сдал рапорт гнусномордому. Тот с самым серьезным видом вытянул вперед руку:
– Зиг…
– Хайль!
– Зиг…
– Хайль!
– Хайль! Хайль! Хайль!
Раничев аж переплевался – вот, гады‑то поганые!
Потом все повернулись и – ать‑два – зашагали вдоль по дорожке, поднимая ногами брызги.
Гнусномордый вдруг что‑то крикнул. Колонна остановилась. Двое – ага! Близнецы! – живо подбежали к танку. Ну правильно, не бросать же его здесь. Кто‑то позвал гнусномордого из машины, судя по тому, как тот вытянулся, – шишка немаленькая… хотя, скорее всего, шпик, вернее – гестаповец. Ну да, какой‑нибудь не особо великий чин, машинка‑то, честно говоря, не очень – старенький «БМВ» с кожаным, поднятым от дождя верхом.
Наклонясь к машине, гнусномордый показал рукой на возящихся у танка ребят. Ага! Раничев поморщился – было похоже, что близнецами интересуется не только один он. Если и в самом деле – гестапо, то это скверно, ах как скверно. И чего такого могли натворить эти пацаны? А может, не пацаны, родители? Ведь скоро двадцатое июля – заговор против Гитлера, заговор аристократов – всяких там полковников, генералов. Уж эту‑то дату Иван хорошо помнил, хотя углубленно историей фашистской Германии не занимался. Вот и вынюхивает гестапо. Вообще такое впечатление, что об этом заговоре все заинтересованные службы давно все знали, только не трогали до поры до времени – в обход Гитлера тоже вели свою игру. Ну а армейская разведка – абвер – так и прямо участвовала.
Танк наконец завелся, загрохотал и уехал. Гнусномордый уселся в машину. Хлопнула дверца и, натужно переваливаясь на ухабах, автомобиль неспешно покатил вслед за танком. Ну а за ними зашагал и Раничев – а что ему еще было делать?
Идти, впрочем, пришлось недолго – не прошло и получаса, как впереди показалась большая поляна, небольшой пролесок, а дальше – палатки, поставленные стройными прямыми рядами. Светало, и на флагштоке был хорошо виден красный, со свастикой в белом кругу, флаг.
Раничев прищурил глаза: вот оно, фашистское логово! А вон и танк – у лесочка, за флагштоком. Что ж, как там пелось в боевой песне? «Значит, нам туда дорога!» Ну ясно, туда…

По всему лагерю шумно сновали подростки, встреча с которыми в планы Ивана отнюдь не входила, поэтому он поспешно укрылся за ближайшими кустами. Как оказалось, совсем рядом располагалась полевая кухня – умопомрачительные запахи постепенно начали сводить Раничева с ума. Да, давненько уже не подкреплялся, последний раз… Что за запах? Капуста, тушеная капуста да, небось, со шкварками, с сосисками, со свиными ножками… Неплохо бы позавтракать, а заодно и пообедать.
Дежурные – ну совсем как в пионерском лагере – уже накрывали сколоченные из досок столы. Расставляли миски, тащили большие кастрюли… Точно – тушеная капуста с сосисками! Ближний к кустам столик располагался метрах в трех… Иван осторожно осмотрелся и – ап! – метнулся быстрой неудержимой тенью! Спрятался для начала под стол, дождался, когда дежурные отправятся к кухне, выскочил и, сноровисто кинув в первую попавшуюся миску пару поварешек, резво ломанулся обратно в кусты. И ложку не забыл прихватить, и пару кусочков черного нарезного хлеба.
Ух, и вкусно же, господи! Может, за добавкою сбегать? Ну это Раничев так мысленно пошутил, вообще как можно больше старался сейчас шутить, ерничать – уж больно положение было опасное. Слишком опасное, чтобы серьезно по этому поводу зацикливаться, переживать.
За добавкой, конечно, не побежал – громко заиграл горн, и со всех сторон к столам потянулись фашистята. Все в одинаковой форме – светло‑коричневые рубашки с погончиками, галстуки с ременной обвязкой, черные шорты, начищенные, сияющие в утреннем солнце, бляхи.
А вот и они! «Токио‑Отель», «Партия и Ленин» – близнецы‑братья. Пришли, кстати, последними, уселись за стол… Ага! Одному не досталось миски! А и нечего где‑то шляться, вовремя надобно на обед приходить, как говорится, в большой семье… Миску все же надыбали за соседним столом и ложку тоже…
Иван насторожился: теперь главное было не упустить близнецов, не потерять из виду и, может быть, улучив момент… Ага, вот все фашистята разом встали, что‑то проорали, наверное типа «спасибо нашим поварам за то, что вкусно варят нам», повернулись и строем пошли прочь. Куда, интересно? А на плац, к флагштоку! Жаль, не подойти туда – слишком место открытое. Впрочем, тут почти везде открытые места, что ж теперь – до темноты тут сидеть, у кухни? Этак ничего не высидишь.
Между тем все «фашистятные» отряды выстроились на плацу и принялись что‑то дружно орать – наверное, какие‑нибудь свои национал‑социалистические речевки типа:

Пионеры там идут, славу Ленину поют… –

ну конечно, на фашистский манер, с Гитлером вместо Ленина, а так – очень похоже…
Раничев внимательно осмотрелся по сторонам, обнаружив невдалеке спускавшийся к реке овражек – туда и шмыгнул: попить, ополоснуться, да и вообще, привести себя в порядок. Оглядевшись, наклонился к реке:
– Гутен морген!
Рука легла на рукоятку кинжала… Позади стояли двое белобрысых пацанов лет по двенадцати – даже не совсем «Гитлерюгенд», младшая его группа – «Дойче юнгфольк». Так… не хватало еще детей убивать…
Так! Иван вдруг осознал какую‑то неправильность, нереальность сложившейся ситуации. Ну да – они ж, пацаны‑то эти, ему ни капельки не удивились! Словно бы у них тут постоянно шастали по лагерю люди в средневековых одежках и с кинжалами в дивных сафьяновых ножнах. Раничев улыбнулся, лихорадочно соображая – что делать?
И мальчишки неожиданно тоже заулыбались, поставили на землю бак с остатками пищи. А, так это дежурные! Кухонный наряд, все ясно – так вот почему они не на линейке. Однако как бы их спровадить… Или самому свалить. Нельзя, нельзя, ведь расскажут! И все же – почему они не удивились, не испугались, не убежали, а вот, подошли… и смотрят этак… можно сказать – благоговейно‑заинтересованно. Один вдруг вытащил из кармана химический карандаш и блокнот. Раскрыл, протянул Раничеву, что‑то сказал…
А! Иван таки сообразил наконец. Это ж у него автограф просят! Ну и ладно, просят – дадим.
Послюнявив карандаш, Раничев изобразил на узком листке шикарные неразборчивые каракули и, широко улыбаясь, вернул блокнот мальчишке.
– О, данке! Данке шен! – поблагодарил тот. А напарник его тем временем лихорадочно рылся в карманах, по очереди доставая оттуда: проволочную рогатку, небольшой гаечный ключ, затертую колоду карт, блестящую эмблему от «Мерседеса», какую‑то денежную мелочь, камешки… ага, вот нашелся и отрывок бумажки, посмотрев на который хозяин всего вытащенного богатства лишь тяжко вздохнул.
Раничев покровительственно похлопал пацана по плечу – ничего, мол, давай, распишусь. Мальчишка был счастлив!
Оба о чем‑то наперебой заговорили, затараторили, видать интересовались планами «господина артиста» – уж это‑то словосочетание Иван понимал. Что ж, артистом ему уже быть приходилось. Плохо только то, что немецкого языка он не знал! Так, понимал несколько фраз… А если придется петь? Что он там запоет – «Естедэй» или арию незваного гостя? Вот то‑то.
Помахав пацанам, Иван неспешно направился обратно. Мальчишки вежливо попрощались и, вздохнув, потащили свой лагун к реке – чистить. А Раничев опять забрался в кусты – и задумался. Со стороны плаца доносилась чья‑то эмоциональная речь – линейка продолжалась.

Нельзя сказать, что следователя районного отдела гестапо гауптштурмфюрера Густава Ленца так уж баловала жизнь. Ну не на Восточном фронте, это да, но здесь, в тылу, разве легче? Нервная напряженная работа, ночные допросы, незаконченные дела, бомбежки. Дома – вечно недовольная жена да совсем отбившиеся от рук дочки, естественно, члены «Союза немецких девушек». Уже взяли моду поучать отца, как же! Подумаешь, шнапс! Кто сейчас не пьет, особенно при такой‑то работе? Шибко уж умные все стали в этих национал‑социалистических союзах, дьявол раздери! Вот… Опять не так подумал! Уже и думать страшно – и настали же времена!
Ленц покосился на стоявшего рядом с ним помощника – оберштурмфюрера Ванзее. Молодой, мордатый, нахальный – и чего его на фронт не отправили? Наверняка чей‑то сынок. Кого‑то из шишек, из большого начальства. Ох, уж это начальство! Особенно в последнее время. «Посмотри за Райхенбахом!» Во приказ! А что это значит – «посмотри»? Арестовать, проработать, возбудить дело? Ленц так и спросил, а что ему терять‑то? Не столь уж и много в их провинциальном райотделе опытных следователей, все больше тупоголовые костоломы вроде Ванзее. «Нет, дело не возбуждай». Не возбуждай, во как! «Посмотри…» Что он, Густав Ленц, ищейка, смотреть? Вот молодой Ванзее… Пускай он и смотрит. А он, гауптштурмфюрер Ленц, будет смотреть за ним. Присматривать, так сказать, опекать, как и положено наставнику. А вообще с этим Райхенбахом, бароном фон Райхенбахом, штурмбаннфюрером СС фон Райхенбахом нечистые были дела! Да эти поганые аристократы – фоны‑бароны и прочие – разве ж можно от них чего хорошего ожидать? Нужды никогда не знали, зато спеси хоть отбавляй, смотрят на всех, как на козявок – фу‑ты ну‑ты! Ничего самим добиваться не надо – папы‑мамы и прочие родственники обо всем заранее позаботились, одно слово – каста! То ли дело он, Густав Ленц. Из простой семьи, отец в восемнадцатом году погиб на Марне, мать умерла в двадцатом от недоедания и туберкулеза, а родственникам было глубоко наплевать на молодого Густава. И ничего, не сдался, везде пробивался сам – сначала агентом, потом закончил полицейскую школу, несколько лет работал в Мюнхенской крипо вместе со знаменитым «гестапо‑Мюллером», нынешним своим шефом. Лихие тогда дела крутили – бросали за решетку всех радикалов, от коммунистов до нацистов, многие наци с тех пор затаили зло на «легавую собаку Ленца», да и черт с ними, «папаша Мюллер», если что, в обиду не даст, да и здесь, в Восточной Пруссии, начальство хорошо помнит, с кем когда‑то начинал работать гауптштурмфюрер Ленц. Вот только в последнее время начались какие‑то непонятки. «Посмотри» за Райхенбахом, за окружением, за друзьями… Посмотреть‑то можно, только Отто фон Райхенбах – оберштурмбаннфюрер СС, по армейскому рангу – подполковник, а он, Ленц, всего лишь капитан. Трудно без покровителей до высоких чинов дослужиться, хоть и имелся в знакомцах сам Генрих Мюллер. Если что серьезное, конечно, можно будет ему о себе напомнить, ну а так, в обычной‑то рутине, какая забота главе гестапо о каком‑то там провинциальном следователе? Так что все сам, сам… А палки в колеса ставили, недоброжелателей хватало.
Вот и нынешнее поручение, в котором Густав нутром старого сыскного пса за километр чуял подставу! Вообще у него складывалось такое чувство, будто высшее начальство и без него было хорошо осведомлено о фон Райхенбахе и его дружках: фон Хасселе, фон Хельдорфе, фон Штауффенберге и прочих. И – такое впечатление – он, старый лис Ленц, должен был просто‑напросто поплотней обложить барона фон Райхенбаха, но до поры не трогать, а взять его лишь тогда, когда будет нужно. Ленца сильно тревожил вопрос – кому нужно? И – зачем нужно? Не получится ли так, что, когда этот «нужный кому‑то момент» настанет, тут же всплывет и вопрос – а почему бароном не занялись раньше? Ах, занимались? Кто конкретно? Гауптштурмфюрер Ленц? Что, он еще работает? Да, как видно, старая ищейка совсем потеряла нюх? А может, и того хуже – снюхалась с врагами?!
Ленц поморщился: до чего ж поганый получался расклад. И этот еще, Ванзее. Интересно, кто его интересует больше – барон фон Райхенбах или непосредственный наставник? Следователь поморщился, сплюнул. И чего сюда было ехать, в этот чертов лагерь «гитлеровской молодежи»? Ну хорошо, выяснили, что господин барон частенько общается с неким несовершеннолетним подростком по имени Герхард Майер и, скажем так, далеко не равнодушен к его матери, молодой симпатичной вдовушке. Но зачем так спешить? Не торопясь, разрабатывали бы вдову, потом бы дождались возвращения из лагеря ее сына, занялись бы и им. Вдумчиво так, без спешки. Куда торопиться? Так нет. Начальство же торопит! Все им выложи да подай в самые кратчайшие сроки. Вот и пришлось ехать. Кстати, сегодня тут ожидается и фон Райхенбах, и даже артисты немецкой оперы, приглашенные бароном аж из Берлина! Какой‑то у них здесь костюмированный праздник. Ванзее, кстати, и уговорил на него съездить, помощничек. Мол, здешний начальник лагеря – баннфюрер – его приятель и обязательно во всем поможет. Ну да, еще бы не помог следователям гестапо! И фамилия у баннфюрера характерная – Мюллер. Как у шефа… Впрочем, этих Мюллеров по всей Германии сотни тысяч, все равно как в Англии Смитов.
– Слова и мысли фюрера – наши слова и мысли! – орал в микрофон баннфюрер. – И мы, молодежь, сделаем все, чтобы оправдать заботу партии!
Ой, как все это надоело. Да еще знобит, в придачу ко всему. Наверное, просквозило в машине. И ведь, как назло, таблеток с собой не взял. Зато прихватил шнапс, целую флягу! Вот она, в кармане… Ага, нет! Неужели выронил? Да нет, не должен бы… Ну да, она же в плаще! А плащ – в машине. Ладно, потом… Ленц поморщился, словно от зубной боли, и, повернувшись, шепотом попросил помощника показать «объект».
– Вон, видите, отряд у флагштока.
– Ну…
– Герхард Майер – третий справа… Или четвертый… Вы ж знаете, у него есть брат‑близнец. Ну видели у костра.
– Ага, – ухмыльнулся Ленц. – Разглядишь так что‑нибудь… В общем, ты понаблюдай, а я пока прогуляюсь. Что это там за шум?
– Кажется, господа артисты едут. Немецкая опера!
Густав скривился – оперу он терпеть не мог! Всяких там Вагнеров и прочих «нюрнбергских мейстерзингеров». Он вообще музыку не любил, исключая пару сентиментальных романсов, которые иногда пытался петь под хмельком.

Тем временем собравшаяся на плацу «немецкая молодежь» бурно приветствовала гостей. Артисты немецкой оперы явились сразу в концертных костюмах, стилизованных под средневековье, видно, собирались показать сцену из «Лоэнгрина» или тех же «Нюрнбергских мейстерзингеров», среди гостей Ленц заметил и Отто фон Райхенбаха – барон был одет в белый с черным крестом плащ. Гауптштурмфюрер хмыкнул: тоже еще, тевтонский рыцарь! Меченосец хренов. Костюмированный бал! И чего только не выдумают, бездельники.
Ленц зябко поежился – все ж таки, видать, простудился ночью – и неспешной походкой направился вдоль палаток. Из самой дальней вдруг выбрался какой‑то человек в красно‑желтом средневековом камзоле, отряхнул с колен сор, оглянулся…
– Здравствуйте, господин артист! Вы здесь что, живете?

Раничев вздрогнул: ну надо же, как не повезло! Слишком, слишком поторопился – перерыл всю палатку, да так и не обнаружил перстень, хотя искал старательно. Видать, фашистенок носил перстенек при себе. Тем хуже для него…
И вот на тебе!
Откуда взялся этот серенький неприметный мужик? Перед тем как покинуть палатку, Раничев приподнял полог и тщательно осмотрелся – никого ведь не было! А этот «серый» совсем с другой стороны подобрался, со стороны лесочка, словно бы следил, высматривал что‑то. Среднего роста, в сером, не очень‑то новом летнем костюме и такой же серой шляпе – человек как человек, ничего необычного. Лицо чуть вытянутое, с рыжеватыми усиками, банальное такое, незапоминающееся. А вот взгляд… Взгляд незнакомца Ивану оч‑чень не понравился, оч‑чень! Пристальный был взгляд, цепкий, можно сказать – профессиональный. Такой же, как когда‑то у следователя Петрищева. И что этому «серому» господину надо? Он, кажется, поздоровался…
– Гутен таг! – Раничев растянул губы в улыбке.
– Гутен таг. Так вы здесь живете? Что вы делали в палатке? Понимаете меня, господин артист? Нет?
– Их бин… Их бин эспаньол! Испанец.
– Ах, вон оно что, испанец… Совсем не говорите по‑немецки?
Раничев смущенно развел руками:
– Плехо, плехо.
Потом вытянул руку вперед – мол, пойдем, посмотрим на представление.
«Серый» усмехнулся, кивнул – пойдем. И не отставал, гад, ни на шаг! Вот привязался… Как бы его скинуть? Эх, зря поторопился, вылез, как говорится – «Штирлиц был на грани провала».
– Вы – оперный певец? Поете арии? Ну – «петь», «петь»?
– Петь? Найн, нет. Не опера. Я есть музыкант… – Иван показал пальцами, словно дергал невидимые струны. – Бас, понимаете? Контрабас.
– А, контрабас. Бум‑бум‑бум. Знаю. Вы в палатке что делали?
– Не понимаю, найн.
– Эх, черт бы тебя… Ладно, идем к вашим артистам. Нет‑нет, не надо сворачивать. Во‑он!
Раничев и сам видел, куда идти. Только вот ему туда было не надо – какая нужда встречаться с артистами? Сразу возникнут ненужные вопросы, совершенно ненужные. А от этого приставучего типа надо избавиться! Ишь, прямо к артистам и тянет, чуть ли не за руку.
Иван вдруг остановился, улыбнулся, протянул руку:
– Хуан Рамирес, артист из Кордовы.
– Густав. Так мы чего встали?
Раничев подмигнул и щелкнул себя пальцем по горлу:
– Хорошо бы вина выпить!
– Пить? Вы хотите пить? У них на кухне, наверное, есть вода.
– Не вода, нет. Выпить. Шнапс, понимаешь? Шнапс.
– Ах, шнапс…
Густав задумался и, вдруг подхватив Ивана под руку, быстро зашагал к перелеску. К машине. Так себе был автомобильчик, потрепанный, не лучше старой раничевской «шестерки»…
– Опа! – Вытащив из салона плащ, немец подкинул в воздухе серебристую фляжку.
– Шнапс! – Раничев нарочито радостно потер руки. – Ну ты даешь, Густав! Гут! Зер гут!

* * *

– Ну как настроение, Вальтер?
Оберштурмфюрер Вальтер Ванзее оглянулся и нацепил на лицо улыбку, увидев подошедшего приятеля, местного югендфюрера, точнее – баннфюрера – на большее (а банн составлял человек восемьсот) его лагерь не тянул – Мюллера.
– Ничего, ничего…
– А твой шеф где? Похоже, где‑то потерялся?
– Потерялся? – Ванзее расхохотался. – Знаю я, где он потерялся, секрет невелик – небось к машине пошел за шнапсом, старый пьяница!
– Не очень‑то ты его жалуешь, – вскользь заметил Мюллер.
– Этого‑то зануду? Если хочешь знать, я скоро буду на его месте! – Оберштурмфюрер хвастливо оскалился и, расстегнув мешковато сидевший пиджак, пожаловался: – Не могу носить штатское, отвык. Форма есть форма: дисциплинирует и вызывает уважение.
– Да уж, ваша точно вызывает!
– Что ты хочешь этим сказать, Конрад?
– Ничего, ничего. Так, пошутил. Так ты интересовался Майером?
– Ну да. – Ванзее снова застегнул пиджак. – Им. Ни на чем таком этот парень не попадался?
– В смысле?
– Ну на чем бы можно его зацепить: скажем, ругал политику партии или занимался онанизмом перед сном?
Баннфюрер рассмеялся:
– Да нет, Вальтер, если б такое было, я бы знал. Правда, нельзя сказать, что он такой уж ревностный юноша. И от зарядки, бывает, отлынивает, на политзанятиях отмалчивается…
– Да, – разочарованно хмыкнул Вальтер. – Не очень‑то на подобном зацепишь.
Мюллер бросил на приятеля долгий, несколько подозрительный взгляд.
– Чисто по‑товарищески хочу тебя предупредить, Вальтер. По‑моему, ты зря копаешь под Майера. У него ведь имеется сильный покровитель – барон Отто фон Райхенбах, оберштурмбаннфюрер СС, слыхал про такого?
Ванзее громко захохотал и, оглянувшись, понизил голос:
– Вот как раз из‑за Райхенбаха мы этого Майера и возьмем в разработку!
– Фон Райхенбах – предатель? – охнул баннфюрер. – Не может быть!
– Еще как может, Конрад! Есть на него такое… Впрочем, потом расскажу… – Оберштурмфюрер приосанился, пригладил ладонью жиденькую светлую челку и неожиданно спросил: – А знаешь, почему я вообще тебе сейчас все рассказываю?
– Ну… – Мюллер задумался. – Мы ведь друзья. Так?
– Да, друзья… И я хочу, чтобы ты стал моим человеком! Помощником и напарником. Человеком, которому я мог бы вполне доверять. Да‑да, не удивляйся, этого пьяницу Ленца совсем скоро выпрут на пенсию. В лучшем для него случае. Он ведь не только пьет да втихаря критиканствует, он еще и якшается черт знает с кем. К примеру, недавно выяснилось, что его старый приятель и собутыльник, адвокат Карл Шульце – скрытый еврей!
– Вот те раз! Ну и как? Арестовали этого Шульце?
– К сожалению, не успели. Сбежал. Теперь скрывается. И не исключено, что обратится за помощью к своему старому дружку – оберштурмфюреру Ленцу! Ох, хорошо бы обратился! Уж тогда… – Тонкие губы Ванзее скривились в довольной ухмылке. – Ну так как, Мюллер? Бросишь свою дурацкую молодежную службу ради настоящего дела? Получишь офицерский чин СС, гарантирую! И все льготы.
– Звучит заманчиво. – Баннфюрер прикрыл глаза, стараясь скрыть радость. Стать офицером СС? Следователем гестапо?! Об этом даже и не мечталось. Как хорошо, что на его пути встретился Вальтер Ванзее! Правда… Правда ходили упорные слухи, что русские танки идут к Польше! Это совсем рядом. Но ведь они не прорвутся в рейх! Никогда! Вот и доктор Геббельс в своем вчерашнем выступлении говорил о том же…
– Ну? – Прищуренные глаза Ванзее прямо‑таки буравили молодежного функционера.
– Согласен, – поспешно кивнул он. – Вот тебе моя рука, Вальтер!
– Отлично! – Ванзее крепко пожал руку приятеля. – Рад, что не ошибся в тебе!
– О чем ты, Вальтер?!
– А теперь, для того чтобы проявить себя – ну и поскорее скинуть пьяницу Ленца, – нужно провернуть одно дельце.
– Я в полном твоем распоряжении.
– Майер. Герхард Майер. Дружок фон Райхенбаха. Он должен почаще встречаться с бароном и докладывать нам все! Иных путей я просто не вижу… вернее, мне пока не завербовать кого‑нибудь из баронского окружения, слишком уж высоки чины.
– Майер… – задумчиво протянул югендфюрер. – И когда ты хочешь его завербовать?
– Чем раньше – тем лучше. Желательно – прямо сейчас.
– Тогда чего ж мы стоим? Сейчас вызовем его в штабную палатку.
– Н‑нет… Лучше бы где‑нибудь в более безлюдном месте.
– В безлюдном… Гм… Ага! Есть у нас один бункер в лесу.
– Отлично! – Молодой гестаповец потер руки. – Сейчас, Конрад, поучу тебя, как надо работать. Сперва – ошеломить! Наорать, обвинить черт знает в чем, даже побить… И когда объекту покажется, что все, край, приоткрыть ма‑аленькую щелочку надежды. И вот тут‑то он – наш!
– Ничего не скажешь, хитро.
– Когда‑нибудь и ты научишься этому.

Опростав фляжку шнапса, Раничев и Густав Ленц не то чтобы подружились, но все же, как истинные собутыльники, обрели некоторую симпатию друг к другу. Даже пытались общаться – и у Ивана почему‑то сложилось такое впечатление, что новый дружок его умело прощупывал, а если б не было языкового барьера, то устроил бы форменный допрос под видом дружеской беседы. Собутыльники просидели за одним из столов почти до самого обеда, лишь когда дежурные стали накрывать к обеду, отошли к полевой кухне.
– Не хотите ли еще чего‑нибудь, господа? – тут же осведомился повар.
– Нет‑нет, спасибо. – Раничев с Ленцем дружно замотали головами – и так уже умяли под шнапс по паре котлет с овощами, так что есть сейчас не хотелось. А хотелось… Ивану, к примеру, очень хотелось поскорее избавиться от столь навязчивого знакомца и заняться наконец делом.
Заиграл горн. Летняя столовая – грубо сколоченные столы, лавки и натянутый сверху тент – быстро заполнялась народом. Организовано все было прекрасно – шум и галдеж быстро стих, командиры отрядов сдали рапорта, и «фашистята», получив команду сесть, проворно заработали ложками.
На близнецов сделали стойку оба – и Раничев, и Ленц. Скосив глаза на собутыльника, Иван попытался отойти на пару шагов… Странно, но новый приятель его не удерживал, выпялился на обедающих подростков, словно бы невесть что там увидел. Впрочем, и сам Иван старался не выпускать из виду близнецов. Интересно, у кого у них перстень? И существует ли он вообще? Да нет, существует, должен существовать… Однако этот алкоголик Густав, похоже, отвлекся. Так… Еще несколько шагов в сторону. Теперь – за кухню, в кусты – ага! Что же ты, дорогой Густав, потерял своего нового друга, испанского артиста?
Ухмыльнувшись, Раничев осторожно выглянул из‑за деревьев – похоже, подростки заканчивали обедать, но из‑за столов не выходили, все было организовано по‑военному. Ага! Вот, начиная с крайнего стола, повскакали на ноги бачковые – раздатчики пищи, закричали, наверное, что‑то типа:
– Первый отряд прием пищи закончил!
– Второй отряд…
– Третий…
Все встали – проорали что‑то. Ага, начали расходиться. Уж теперь, Иван Петрович, не зевай, а то опять придется изображать бог знает кого. Испанский артист… Хулио Иглесиас, бляха‑муха! Хорошо еще – обошлось.
К одному из близнецов подбежал какой‑то небольшой паренек, что‑то сказал, похоже, позвал куда‑то. Плохо дело, господа присяжные заседатели – «стулья разбредаются, как тараканы». И за кем же теперь следить? Где, кстати, второй близнец? Ага, вот он – направляется… к танку направляется, больше‑то там и идти некуда. А другой? А другой – куда‑то в лес. Вот в лесу‑то с ним и потолковать! Верней, обыскать. Очень удобный случай. Обыскать, потом связать, кляп в рот, да и пусть посидит где‑нибудь у дороги. Не замерзнет, ночи сейчас теплые, а там и наткнется на него кто‑нибудь. Уж больно не хочется убивать. Дети ведь, хоть и фашистята.
Соблюдая разумную осторожность, Иван поспешил следом за близнецом. А тот шел быстро, даже иногда бежал, словно бы куда‑то опаздывал. Раничев бросал по сторонам пристальные короткие взгляды – может быть, здесь и напасть? Нет, слишком уж близко от лагеря. Еще бы хотя бы метров двести пройти. Да – во‑он в том ельнике…
Коричневая рубашка подростка исчезла, скрывшись за елками. Иван оглянулся и быстро рванул туда же. Выскочил на небольшую, скрытую колючими кустами полянку – и замер, недоуменно оглядываясь. Парень исчез! Ну и куда делся? А ведь не мог, не мог уйти далеко. Может, где‑нибудь за кусточком присел по естественной, так сказать, надобности? Раничев шагнул вперед и вдруг услыхал приглушенные крики, доносившиеся, казалось, из‑под земли.
И верно – из‑под земли! Вон, внизу, совсем рядом чуть приоткрытая деревянная дверка. Бункер! А хорошо замаскировали – в двух шагах пройдешь, не заметишь. Ну‑ка, ну‑ка, послушаем… Разговорчик‑то на повышенных тонах идет. Сплошные наезды какие‑то! И голос явно не ломкий, подростковый. Мужской, самоуверенный, наглый! А дело‑то осложняется. Может, немного подождать? Или – осторожненько посмотреть, что там?

– Еще раз тебя спрашиваю, свинья, о чем ты говорил с фон Райхенбахом? – Бросив пиджак на скамейку, оберштурмфюрер Вальтер Ванзее несколько раз ударил Герхарда по щекам. – Ну?
– П‑почему… П‑почему вы меня бьете? Мне больно. – По лицу мальчишки катились слезы.
– Ах, больно? Прекрасно! Тогда получи еще! – Подкатав рукава, гестаповец еще несколько раз ударил подростка, после чего обернулся, подмигнув скромно стоявшему в углу югендфюреру Мюллеру.
– Пожалуй, хватит его бить, герр следователь. Герхард – парень умный, сам все хорошо понимает…
– Молчать! Молчи, Конрад, я еще не закончил свой разговор с этой свиньей. Получи! На! На! На!
Голова Герхарда дернулась, из разбитого носа закапала кровь.
– Когда ты связался с врагами рейха? Отвечай?
Ванзее с силой рванул юношу за рубашку, так что полетели в стороны пуговицы:
– Отвечай! Что это у тебя?
В руках оберштурмфюрера блеснул изумрудом перстень.
Рывок. И снова удар!
– Где ты украл эту вещь, сволочь?
Герхард силился что‑то сказать, но не мог – все тело его сотрясалось в рыданиях.

Никто и не заметил, как в бункер тихонько проскользнул Раничев. Оп! Стукнул рукоятью кинжала стоявшего чуть в стороне голоногого верзилу. Тот повалился без крика.
– Отвечай, откуда у тебя это кольцо? Кто тебе его дал? Фон Райхенбах? А что ты на это скажешь, Конрад?
Гестаповец обернулся… И тут же впечатался в стенку, получив кулаком в морду – Иван Петрович Раничев был мужчиной неслабым и, что и говорить, бил от души.
– Ну вот, – довольно сказал он, подбирая с земляного пола перстень. – Теперь все будет хорошо, все будет справедливо и правильно. А то ишь взяли моду туда‑сюда шастать! Танк еще удумали притащить… Эй, парень… Ты там в обмороке, что ли?
Раничев нагнулся к подростку – похоже, тот и вправду сомлел и, откинув голову назад, закатил глаза.
– Да, хорошо тут с тобой беседовали. – Иван быстро развязал парню руки и тихонько похлопал по щекам. – Прямо, можно сказать, душевно. Впрочем, это ваши дела, и нет у меня никакого желания в них вязаться. Тебя вот сейчас развяжу, да и иди себе в свой лагерь, а эти… Эти пока очухаются…
Подросток застонал, приходя в себя.
Раничев надел подобранный перстень на палец, рядом со своим. Полюбовался. Одинаковые! Или – один и тот же, только раздвоившийся, вернее, растроившийся, расчетве…
– Хальт! Хенде хох!
Иван удивленно обернулся и непритворно вздохнул: у выхода из бункера стоял его недавний собутыльник в сером костюме и целился в Раничева из пистолета.
– Привет, Густав. А я думал – мы с тобой кореша.
– Хенде хох! – жестко повторил Ленц.
Раничев широко улыбнулся и, как ни в чем не бывало, уселся на лавку рядом с пришедшим в себя подростком. Покрутив на пальцах перстни, спросил:
– Это у тебя «вальтер», Густав? Или, может быть, парабеллум?
На скулах у Ленца заиграли желваки.
– Да ты не сердись, не сердись, – издеваясь, сказал Иван. – А то еще пальнешь невзначай, а нам еще попрощаться надо. Спою тебе сейчас прощальную арию незваного гостя! В общем, ауфвидерзейн, майн либер фройнд, ауфвидерзейн…
– Ва мелиск, ха ти джихари…
Глядя в побелевшие от злобы глаза Ленца, Раничев торопливо прочел заклинание. Перстни вспыхнули разом! Грянул выстрел…

Глава 19
Июль 1410 г. Восточная Пруссия. Битва

Бился он лихо и смело,
Ратным уменьем владел он.
Иного разит он мечом,
Иного валит он копьем.
«Песнь о Людвиге»

…или то был гром?
Ну конечно, гром! Эвон, сверкало да гремело вокруг, мало того, разразилась целая буря, и налетевший ветер хлестал в лицо потоком холодной влаги.
Кто‑то шевельнулся, совсем рядом, в кустах. Встрепенулся, поднялся, понесся куда‑то… И снова грянул гром, и ветвистая синяя молния внезапно ударила в высокую сосну близ Раничева. Дерево вспыхнуло враз, словно спичка!
– Спаси, Господи, – машинально перекрестился Иван. – Интересно, кто это здесь по кустам ползал?
Он вдруг насторожился, услыхав неподалеку чьи‑то приглушенные голоса. Прислушался. Меж громовыми раскатами проступали слова молитвы.
– Господи Иисусе, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…
А молились, между прочим, по‑русски! И – хором. Много, много было кругом людей. Вспышки молний выхватывали из темноты хищный блеск стали – то блестело оружие, шлемы, доспехи.
Ну конечно! Иван возликовал. Это же хоругви Витовта или Ягайлы! Ну да – откуда еще тут взяться русским? И скорее все же – Витовт. Смоленские полки? Впрочем, у Витовта все говорили по‑русски. Что – завтра уже грядет битва? Похоже, так. Да – так! А это значит, что он, Иван Петрович Раничев, добился‑таки своего – никакого танка у тевтонцев не будет, никаких пулеметов, гранат, фаустпатронов – и ход битвы сложится так, как сложился, как должен был сложиться на самом деле. Наши – Иван всех русских сейчас считал «нашими» – обязательно победят, а от Ордена останется лишь бледная тень, да и ту через несколько десятков лет полностью поглотит Польша.
Так будет! И никак иначе. Во многом благодаря ему – Ивану Петровичу Раничеву. Ах ты ж, боже… Теперь бы только не приняли за шпиона.
Иван застыл на месте, слился со стволом дерева, молясь, чтобы в него не полоснула молния. Прислушался.
Молитва сменилась неспешной беседой. Кто‑то что‑то рассказывал… ага, вот послышался громкий приказной голос. Видно, начальник.
– Посланцы от смолян не приходили?
– Нет, батюшка‑воевода. А что, должны?
– Да Бог их ведает. Вроде должны бы – узнать, что да как. Да и поляки от воеводы Зындрама из разведки вот‑вот вернутся. Узнаем, где псы‑рыцари.
– Узнаем, батюшка‑воевода.
– Ежели от смолян кто появится – пущай с вами сидит, ждет вестей.
– Скажем.
Раничев некоторое время выждал, а потом объявился:
– Здорово, братцы! Откель будете?
– А тебе, мил‑человек, что за дело?
– Да я от смоленских полков. Воеводой послан – узнать, что да как.
Снова блеснула молния, выхватив из темноты богатый наряд Ивана.
Сидевшие на поляне воины негромко засмеялись:
– Ну и наряд у тебя баской! Как у поляков. Чего ж без кольчужицы‑то?
– Несподручно в кольчужице по оврагам бегать. Так что нашим‑то передать? Где воевода?
– Воевода тебе велел тут сидеть, ждать. Скоро поляки должны вернуться – на разведку уехали.
– А, ну тогда подожду. – Раничев преспокойно уселся в самую гущу воинов. – Попить не найдется ли?
Кто‑то протянул баклажку:
– На вот, друже, испей!
Иван с удовольствием напился, утер рукавом губы:
– Хороша водица!
– Эвон! У нас в Менске куда как лучше.
– Так вы из Менска? Городок невелик.
– Невелик, да красен!
– Не обижайтесь, други. Я к тому, что народу у вас мало.
– Мало, то верно. Мы с заславцами одной хоругвью идем.
Затрещали кусты, и в вспышке молний на поляну выехал конный боярин в блестящих латах и полукруглом шлеме:
– Здорово, вои! Воевода ваш чего не на совете?
– Так он, батюшка, только что с совету прибыл. В шатре покамест отдыхает.
– Пущай поднимается. Поляки с полей прискакали – орденцы стали у Танненберга, тут рядом.
– А много их, орденцев?
– Хоругвей двадцать… Это только тех, кого поляки видели. Эй, Юрий Михалович! – Латник повысил голос. – Выходи, на совет поедем.
– Пора и мне к своим, к смолянам, – засобирался Раничев.
– Нет, братец. – Боярин оглянулся на него и улыбнулся. – Похоже, не успеть тебе к своим. Да и не надо – мы уж вестников выслали. Кольчужку тебе дадим, а хочешь – так и доспехи латные, в городке вчерась захватили.
– Лучше доспехи, – кивнул Иван. – А что за городок?
– Да Дубровно, кажись, сам‑то не помнишь, что ли?
– Не… мы стороной прошли.
– Понятно, другим, значит, бродом.
– А там, в городке‑то, много, поди, в полон взяли?
– Да почти никого. Так, пожгли малость, жители поразбежалися кто куда. Да мы за ними и не гналися – больно надо!
– Ясно. Ну что ж, давай сюда свои латы.
– За мною иди… Да что ж это такое, воевода‑то ваш проснется наконец?
– Да проснулся уже, иду, иду…
Снова ударила молния.

Значит, Дубровно взят и разграблен польско‑литовско‑русскими войсками, – лихорадочно соображал Раничев, – что ж, будем надеяться, что уличных музыкантов никто не тронул…
Боярин не обманул, доспехи, грудой железа наваленные в телегах, оказались и впрямь – на выбор. Видать, экспроприировали оружейную мастерскую. С помощью одного из обозников Иван надел на себя стеганый гамбизон, уже на него – легкую кольчугу, поверх которой прикрепил нагрудник, спинную пластину, наплечники, набедренники, налокотники… Лишь на ноги ничего надевать не стал – коня ж не дали, а бегать в доспехах по пересеченной местности – уж увольте. Шлем… ага, вот этот вот легкий салад, чем‑то похожий на немецкую пехотную каску образца тысяча девятьсот восемнадцатого года, как раз будет впору. Стоп, а подшлемников здесь что, нет? Тогда к чему шлем? Ах, нет, вот он, подшлемник. Теперь меч… Что тут у них есть‑то? А ничего хорошего. Так – дагассы, кинжалы, тесачок – шелупонь одна, в бою против закованных в сталь рыцарей малопригодная… А вот, кажется… Вот – то, что надо! Полуторный меч – длинный и тяжелый – из тех, что называют «бастардом» – ублюдком. Волнистый клинок, оставляющий страшные раны. Таких меченосцев обычно в плен не брали. Впрочем, Раничев и не стремился в плен. А так – неплохая штука!
Взяв в руки меч, Иван несколько раз взмахнул им над головой, со свистом разгоняя дождь. И, словно бы испугавшись, капли стали падать гораздо медленнее, а вскоре и вовсе прекратились.
– Ну молодец, господине! – восхитились обозники. – Эвон как дождь разогнал! Эх, жаль, тебя раньше здесь не было.
Между тем давно уже светало, а литовские – и, похоже, также и польские – войска до сих пор находились в лесу. Палили костры, чего‑то там жарили. Раничев недоуменно пожимал плечами – этакий «пикник на обочине». И чего ждут, спрашивается? Когда немцы ударят? Знал ведь, кто победит, и все равно нервничал.
Небо прояснялось, на глазах голубея, и вот уже яркие лучи солнца осветили широкое поле меж Танненбергом и Грюнвальдом. Выйдя наконец из леса, поляки, литовцы и русские образовали плотный строй хоругвей. Отряды Витовта – на правом фланге, со стороны озера, войско Ягайлы – на левом. Впереди, за полем, угрожающе маячили копья тевтонцев.
Иван посчитал хоругви – не только с черным крестом, но и бело‑красные, польские, ведь среди вассалов Ордена было много поляков. По рядам проскакали вестники – велели не бить поляков всех подряд, а различать – к своим привязано сено!
– Можно подумать, видать будет это их сено, – буркнул сосед Ивана – одетый в пластинчатый доспех дворянин откуда‑то из‑под Менска. Из небогатых – сразу видать: лошади нет, верно, пала, да и вооружен так себе – алебардой да палицей. – Что я, лошадь, за сеном смотреть?
– Тебя как зовут, парень? – поинтересовался Раничев.
– Меня? Путята.
– Хорошее имя. А я – Иван.
– Тоже ничего!
Сняв островерхий шлем, Путята засмеялся – он оказался еще совсем молодым, лет двадцать пять, не больше. Но здоров, черт!
– Что, небось не любишь тевтонов? – пошутил Раничев.
– А кто их любит? У моего родича мельницу спалили, твари. А крестьян его – живьем сожгли.
Путята сплюнул и посмотрел на орденские войска с такой злостью, что сразу стало понятно – этот будет биться до последнего вздоха.
Солнце блестело в доспехах и шлемах, ветер развевал белые плащи и крестоносные хоругви Ордена, вытянувшегося линиями от Танненберга. Раничев кое‑как припомнил учебник истории. Вот, кажется, прямо напротив них – Валленрод, великий маршал. Слева от него, ближе к лесу – ну да, как раз напротив поляков – другой тевтонский полководец – Лихтенштейн. Впереди – артиллерия, она у тевтонцев на высоте, – а позади – резерв под командованием самого великого магистра Ульриха фон Юнгингена. Солидная сила… А знамен мало! Раза в два меньше, чем у союзных воск. А ведь каждое знамя, хоругвь – это отдельный отряд. Наклонениями хоругвей, собственно, и осуществлялось управление боем – в шуме битвы всякие там инструменты – барабаны да трубы – были слышны плохо.
– Ась? – обернулся Путята. – Ты, Иване, сказал чего‑то?
– Да хоругвей, говорю, у рыцарей маловато будет.
– Хо?! Да ты на их хоругви не смотри – они нарочно прибедняются, ежу ясно. Верно, хотят нас под тюфяки да ручницы свои заманить.
– Заманить? – Раничев покачал головой. – Не думаю. Под тюфяки заманивать нечего – они и так на большое расстояние бьют, не спрячешься.
– Тогда с чего же?
– Не знаю… Гляди‑кось – поле перед ним пустое. И ничего‑то на этом поле нет – ни арбалетчиков, ни ручниц – а ведь так удобно было бы посадить. Знаешь, Путята, такие «волчьи ямы», их на охоте часто устраивают.
– Ямы? – Воин вдруг озаботился. – А ведь и правда – они там могут быть! Доложить бы воеводе!
– Во‑во, доложи, сбегай, – усмехнулся Иван. – А я пока меч поточу, а то что‑то тупой, как массовый российский телезритель.
Последних слов Раничева Путята не слышал – со всех ног бежал к воеводе.
Вернулся – весь в новостях.
– Ну что, поверили?
– Не знаю. Но – доложил. Слушай, Иване, посейчас сеча будет!
– Уже? С чего б такие сведения?
– Магистр орденский королю Ягайле два меча прислал – на бой вызывает. Наши говорят, Ягайла обиделся не на шутку. Ух, и начнется же сейчас!
– Да скорей бы!

Иван совсем не ощущал ни волнения, ни – уж тем более – страха. Была лишь одна спокойная уверенность: он – среди своих, а там, впереди – враг, опытный, хищный и сильный. И этого врага надобно уничтожить, потому что если не уничтожить – так и будут хищники‑рыцари ходить, волна за волной, на литовские, польские, русские земли, оставляя после себя огни пожарищ и людские стоны. Либо мы – либо они, вот так! И от этой простой мысли наступило спокойствие, подогретое еще одной уверенностью – дырка‑то во времени заштопана! Миссия выполнена, можно было б и уехать, но нет – зачем уезжать, когда представилась такая возможность послужить своим? Не только Польшу или Литву – на три четверти русскую – от крестовых набегов обезопасить, но и Псков, но и Новгород, но и все прочие русские земли, матушку‑Русь! Не мог русич рассуждать иначе и не рассуждал!
Одно лишь омрачало мысль… предатель. Кто же из четверых? Ведь так и не отыскал, времени не было. А ведь тот хитрый затаившийся гад опасен – вполне может оклеветать, ославить, потом, что случись, и доказывать некому будет. Некому…
– Слышь, Путята… Чую, с тобой плечом к плечу воевать будем.
– И я то чую, Иване. Рад. Ты, вижу, опытный воин.
– Да уж, выпало в жизни мечом помахать изрядно. Но я не о том… Ежели погибну – расскажи потом как. Из рязанских земель я, выходец. Раничев Иван Петрович, боярин…
– Уж видно, что не простой человек.
– Так запомнишь?
– Конечно. И ты про меня – Путята из Менска. Дворянин Юрия Михайловича, князя.
– Эй, робяты! – повернулся ратник справа. – И про меня запомните.
– И про меня…

Отразившись в латах, блеснуло солнце. Тотчас заиграли трубы, забили литавры, и над всем полем разнеслась древняя боевая песнь. То пели поляки…
– Ну! – Взмахнув мечом, Раничев кивнул Путяте: – С Богом!
– С Богом, боярин Иван!
Ужасный грохот вдруг потряс воздух. То выстрелили бомбарды Ордена. Тяжеленные ядра со свистом пронеслись над головами, упали где‑то позади, почти не причинив вреда. С боевым кличем двинулась вперед пехота – виленцы, великомирцы, быховцы, витебчане, кобринцы, лидцы, оршане, стародубцы, смоленцы… Стоит ли перечислять всех?
Сверкая доспехами, двинулись в бой – для многих последний – польские рыцари. Тысяча из них – совсем еще юноши, почти дети, только что возведенные в рыцарский сан Ягайлом. Рвутся в бой! Эти погибнут все. Ну почти все…
Словно ворон, оглядывая врага единственным глазом, радовался предстоящей битве Ян Жижка, знаменитый чешский воитель, приведший на бой часть своих таборитов.
Слева, за рядами чехов, маячили стройные каре копейщиков под красным с белым крестом флагом. Швейцарская пехота. Наемники. Точно такие же их братья сражались на стороне тевтонцев. А этих вот по пути перекупил Ягайло. Почему б не продаться. Если хорошо платят? Какая разница, на чьей стороне воевать, лишь бы платили? Наемники, одно слово. Но воевали хорошо, честно.
Вжик! Вихрем пронеслась на ряды великого маршала Валленрода татарская конница Джелал‑эд‑Дина. Впереди, на лихом белом скакуне, с тяжелой отцовской саблей в руках несся на врагов молодой красивый татарин.
– Джелаль, – одобрительно кивнул Путята. – Сын покойного царя, Тохтамыша.
Татарские всадники первыми встретились с неприятелем, осыпая боевые порядки тевтонов тучами стрел. Но рыцарские латы были надежны, слишком надежны, а сами рыцари – храбры и умелы в битвах. Прогнувшись, задрожала земля – пошла в атаку закованная в гремящую сталь тяжелая конница Валленрода. И что оставалось делать татарам? Только бежать, зачем погибать зря? Ведь бой только начинался, и их боевое искусство еще вполне могло пригодиться.
Но не все так считали!
– Назад, назад! – с побелевшими от стыда и гнева губами кричал Джелал‑эд‑Дин, юный татарский витязь. – Ах, ш‑шайтан…
Арбалетная стрела пронзила его правую руку. Выпустив саблю, царевич прижался к холке коня.
Дернулись, склонившись, хоругви. Русско‑литовское войско поспешило на помощь попавшим в ловушку татарам.
Шагая в первых рядах, плечом к плечу с остальными русскими воинами, Раничев ощущал небывалый подъем. Настроение его было приподнятым и таким радостным, что его отнюдь не испортил первый тевтонский налет.
Побелевшие от ярости глаза, закушенные до крови губы, запах пота и крови, запах смерти! Они столкнулись. Кованые рати Великого Княжества Литовского и железная конница Валленрода. Треск ломающихся копий и ржание лошадей сменились методичным гулом. Как и всегда, общая сеча быстро распалась на множество мелких стычек.
На Раничева летели сразу двое. Пропуская всадников, Иван проворно отпрыгнул в сторону, едва не сбив с ног кого‑то из своих – ну уж прости, друже, – и тут же в несколько прыжком догнал осадивших коней рыцарей. Не давая опомниться, взмахнул мечом… И со скрежетом разрубил латы! Хороши были рыцарские доспехи… но меч‑бастард, выкованный горожанами разграбленного Дубровно для самих себя, оказался лучше. Обливаясь кровью, рыцарь со стоном повалился в траву. Второй же пришпорил коня… Иван замешкался, узнав герб на щите мчащегося на него врага – золотой олень на червленом поле. Польский рыцарь Здислав из Панена, верный вассал Ордена Святой Марии Тевтонской. Да, за Орден сражалось немало поляков, недаром Ягайло так боялся перепутать своих.
Оп! Раничев ударил мечом по древку рыцарского копья с червленым флажком у наконечника. Копье, треснув, сломалось. Забросив за спину шит, Здислав схватил привешенный к луке седла меч – двуручный, на пару вершков длинней, нежели у Ивана. Вжик! Тяжелое лезвие со свистом рассекло воздух. Раничев с трудом парировал удар – еще бы, пешему несподручно тягаться с конным. И эту несправедливость надобно быстренько разрешить! В мгновение ока Иван упал в траву и быстрым движением достал концом меча подпругу. Рыцарь зашатался в седле, упал – но тут же поднялся – это вранье, что боевые латы были неподъемно тяжелыми, как раз в боевых‑то рыцарь свободно двигался, даже прыгал. Другое дело – турнирный доспех, тот и в самом деле тяжел, но ведь он не для боя! Ага! Здислав рванулся в атаку, удар слева… справа… снова слева… Раничев едва успевал парировать удары. Рыцарь славно бился… Но и Иван был не лыком шит. Настало время это продемонстрировать. Оп! Обманный удар… тяжел, тяжел меч‑бастард для подобных изысканных пируэтов, но все же… все же рыцарь повелся, ослабил внимание, понадеялся на крепость лат… а не надо было! Резким выпадом Раничев ударил – уколол – рыцаря в бок, целя в сочленение доспехов. Здислав упал… Захрипел, расстегивая ремешки шлема – хотел, чтоб добили. Ну уж нет, что Раничев ему, мясник? Тем более пока здесь вроде затишье.
– Нет, Здислав, – снимая шлем, по‑русски произнес Иван и наступил ногой на рыцарский меч. – Я не буду тебя убивать.
– Дон Хуан? – поднимаясь, удивился Здислав. И тут же презрительно скривился. – Подлый предатель!
– Нет. – Раничев пожал плечами. – Я рыцарь, как и ты… Дай слово, что…
– Слово? – Здислав осклабился. – Говорю же, убей!
– Не хочешь мне, дай вот ему! – Раничев жестом подозвал проезжавшего мимо татарского всадника, раненого, в блестящих доспехах.
– Сдаться какому‑то татарину?!
– Попрошу без оскорблений, – нахмурился Иван. – Этот молодой человек не «какой‑то там татарин», как вы изволили выразиться, пан Здислав.
– И кто же он, интересно?
– Джелал‑эд‑Дин, сын царя Тохтамыша!
– Это так? – Рыцарь с удивлением посмотрел на всадника. – Вы и в самом деле сын покойного татарского царя?
– Да. – Юноша с гордостью наклонил голову и, превозмогая боль, протянул левую руку. – Ваш меч, герр рыцарь. И ваше слово. Против моего.
– И подумайте о ваших детях, пан Здислав, – напомнил Иван. – Все равно ведь сейчас от вас не будет для Ордена никакого толка, без разницы, пленный вы или убит.
Подумав, Здислав со вздохом протянул татарскому царевичу меч.

– Иване, глянь‑ка! – подбежав, закричал Путята.
Иван обернулся – на поредевшие ряды союзных полков накатывалась очередная волна конных латников Валленрода.
– Где все наши?
– Там. – Путята неопределенно махнул рукой. – Много погибло, некоторые сдались, кое‑кто бежал. Некому биться, Иване. Одна надежда на смоленцев.
– Что ж. – Раничев пожал плечами. – Идем тогда к ним.
Смоленские полки в тяжелых кольчугах угрюмо щетинились копьями. Похоже, их изрядно потрепали.
– Откуда вы? – спросил кто‑то из воинов.
– С литовского фланга.
– И как?
– Не спрашивайте…
– И у нас так же. Третью волну выдерживаем. Один полк почти полностью потеряли. И вон, опять рыцари. Если не выдержим – не видать нам победы.
– Да, – хмуро согласился Иван. – Тогда тевтоны зайдут полякам в тыл. Прав ты, Путята, на смолян одна надежда.
Рыцари приближались, пока еще неспешно – щадили коней. Тучи стрел затмили солнце, усталые смоленские ратники закрылись от них большими щитами.
– Там не столько рыцари, – определил Раничев. – Сколько арбалетчики, кнехты…
Враг быстро приближался, вот уже погнал лошадей вскачь… лавина! Этакая неудержимая лавина, вроде конницы батьки Махно или буденновцев. Неслись наметом, видать решили ударить с ходу… Смоляне – а в их рядах и Иван с Путятой – плотней сдвинули щиты.
– Только держитесь, ребята, – прошептал Иван. – Только держитесь.
Несущаяся лавина ударила, едва не сбив с ног. Но – не сбила. Не сбила все‑таки. А раз так, то еще поживем! Еще посмотрим, кто кого! Еще и сами накостыляем!

А у поляков дела складывались не очень. Видно было, как – одна за другой – накатывались на них неумолимые волны тевтонцев. И… горестный стон раздался у всех, кто видел – пало королевское польское знамя! Неужели все? Неужели – зря? Неужели – все зря?
Но ведь смоленские полки не поддались вражьему натиску, упрямо защищая открытый польский фланг.
Держаться, держаться, не уступать!
Но королевское знамя…
Подумаешь, королевское знамя. Может, знаменосец пьяный.
Смоляне повеселели, посмеялись над словами Раничева. А рыцарская атака захлебывалась, медленно, но верно – ведь строй двух оставшихся смоленских полков немцы так и не прорвали. Швейцарские пикинеры, выстроившись в каре, тоже стояли рядом – и сражались отчаянно.
– Этим‑то что? – потом удивлялись смоляне. – За монеты ведь бьются, за золотые дукаты!
– Вот потому и стойки. Видать, шибко заработать хочется, страна‑то нищая.
Не дрогнули смоленские полки, выдюжили, не пропустили врага – и черт с ним, с павшим королевским знаменем. Не пропустили! Не дрогнули!
– Урр‑а‑аа!!! – послышался вдруг боевой клич – это сам Витовт вел на врагов бежавшие было литовские рати. Видать, удалось собрать их заново, снова бросить в бой. Непростое дело – хвала Витовту!
Немцы дрогнули, отступили… Наискось, на последний резерв магистра, ударили поляки. Шесть тевтонских хоругвей, поддавшись панике, бежали, теряя по пути оружие и знамена. А дравшиеся на их стороне швейцарцы стояли, честно отрабатывая деньги.
– Ну, братушки! – перекрикивая радостно орущих смолян, возопил Раничев. – Наша взяла, а?! Ведь наша! А ну, Путята, что там за конь? Поймай‑ка, чай, на двоих хватит. Что смотришь? Лови! Поедем добивать врага в его логове! Пехом‑то больно уж несподручно.
И Раничев с Путятой – верхом на одном коне – поспешили вслед за наступающими литовцами.

В сверкающих латах, без шлема, со скорбным лицом, великий магистр Ульрих фон Юнгинген смотрел на разгром Ордена. Ничего уже не могло спасти рыцарей, ничего. Битва была проиграна, и магистр хорошо понимал это. Проиграна. Орденский рыцарь Георгий Керидорф уже сдал врагам орлово‑крестовое тевтонское знамя. Не повезло. Не понадобятся для ночного преследования врага специально заготовленные факелы, а взятые с собой цепи – заковывать пленных поляков, литвинов и русских – увы, теперь пойдут на совсем противоположное дело. Не повезло! Бог отвернулся от братьев – а значит, не стоило больше жить.
– Я привел вам коня, эксцеленц.
Магистр обернулся и, увидев фон Райхенбаха, отрицательно качнул головой:
– Нет, брат Гуго. Не дай Бог, чтобы я оставил это поле, на котором погибло столько мужей, не дай Бог.
– Значит – нет? Тогда я умру с вами.
– А вот это уж нет, брат Гуго, – усмехнулся фон Юнгинген. – Есть еще время. Скачи с верными братьями в Мариенбург. Укрепитесь в городе и замке. Это последний шанс.
– И он будет использован, мейстер. – Поклонившись, барон фон Рейхенбах вскочил в седло и быстро погнал коня прочь.
«А где тот мальчик? – хотел было спросить магистр. – Тот странный юноша, что не так давно предсказывал мне смерть».
– Магистр?
Он!
– Я вижу, ты ранен, мой мальчик?
– Легко… Вы ждете смерти, магистр?
– Как ты и предсказал. Увы…
– Ничего, мы еще все исправим! Мы еще пригоним танк… Неужели дракон Зеевальде, Тевтонский дракон способен лишь пугать крестьян?
– Славный юноша… Впрочем, чего ты ждешь? Бери моего коня и скачи в Мариенбург следом за братом Гуго! Почему он не позвал тебя?
– Он думал, что я убит. А я выжил.
– Ну так скачи!
– У меня… у меня есть одна просьба, гроссмейстер.
– Ко мне?! К сожалению, я уже не во многом волен. Ого! Литовцы уже приближаются. Поторопись, друг мой!
– Я хочу попросить… попросить вас, великий магистр, принять меня в рыцари Ордена!
Герхард выпалил это единым духом, боялся, что магистр откажет. Да и времени почти уже не было. И тем не менее…
– Быть рыцарем Ордена почетно и трудно, – вдруг улыбнулся магистр. – Я искренне рад, что ты выбрал эту стезю. Падай же на колено… И да хранит тебя Бог!
Вытащив меч, Ульрих фон Юнгинген, обреченный на смерть магистр Тевтонского ордена, плашмя ударил по плечу неофита.
– О, Боже! – воскликнул Герхард. По щекам его текли крупные слезы…

Глава 20
Июль 1410 г. Восточная Пруссия. Ангел‑хранитель

…слезы радости и счастья!
Впрочем, радоваться пришлось недолго – налетевший литовский отряд с ходу бросился в схватку с оставшимися защищать магистра тевтонцами. Схватился за меч и Герхард – только что толку? Тяжелый клинок выбили у него из рук в одно мгновение, сбив с ног, заломили руки… Плен.
А Ульрих фон Юнгинген, великий магистр ордена Святой Марии Тевтонской сдаваться не собирался – и достойно принял смерть, как и большинство рыцарей. Что же касается наемников и кнехтов – они уже давно сдались в плен.

– Ну? – Утерев с лица кровь – концом копья зацепило щеку, – Раничев снял шлем и, обернувшись, подмигнул Путяте: – Я же говорил, что мы победим!
Молодой воин улыбнулся:
– А я и не сомневался!
– Теперь куда? В Мариенбург?
– Куда‑а?
– В Мальборк – так его называют поляки.
– Да, наверное, туда… Но сперва попируем, отметим победу!
– Угу, – издевательски рассмеялся Раничев. – Ежели вы сперва пировать приметесь, то уж точно Мальборк не возьмете. Времени не хватит.
– Ну и насмешник же ты, Иване Петрович! Ну хватит болтать, пошли‑ка лучше к нашим.
Все поле битвы от Грюнвальда до Танненберга было усеяно трупами павших. Своих раненых уже подобрали, чужих – добили или взяли в плен. Тихо стало кругом, лишь кое‑где слышались пьяные песни, да негромко переговаривались воины специального отряда, высланного собирать оружие. Да, еще каркали вороны. Тучи воронья слетались на поле со всей округи, уж тут‑то им было лакомство, как всегда, после битвы, настало их время, время трупоедов, пожирателей глаз – воронье время.
– Ишь, раскаркались, твари! – Подняв с земли камень, Путята швырнул его в неосторожно приблизившихся птиц. Как ни странно – попал, одна из ворон, каркнув, завалилась в траву, остальные лениво поднялись в небо.

У реки было весело. Уставшие после битвы воины поили коней, смывали кровавый пот, шутили. Еще б не веселиться, после такой‑то сечи! Повезло, упас Господь, ну а кому не повезло – тем уже ничем не поможешь, лишь только молитвою за упокой души.
– Ребятушки, менских не видели? – подойдя ближе к реке, крикнул Путята.
– Менские? Да на озере вроде. За мельницей.
– За мельницей… Ну, что пойдем, Иване Петрович!
Раничев махнул рукой:
– Пошли.
Вообще‑то он уже подумывал, как бы половчей отсюда смыться – идти штурмовать Мариенбург не было никакого желания, к тому же результат был известен. Стратегическую инициативу союзное командование безнадежно упускало – крестоносцы смогут укрепиться, и взять град Святой Марии не удастся. Увы. Впрочем, Тевтонскому ордену это мало поможет – через несколько десятков лет он станет легкой добычей Польши. Между прочим, в том числе – и на радость конкурентам‑ливонцам.
Иван осмотрелся – вот, кажется, эта дорога ведет в Дубровно. Надо выбираться, отыскать своих – и возвращаться, в конце концов, домой. Домой! Ах, какое же это сладкое слово! Любимая жена, детушки – соскучились уж поди по отцу? Соскучились… Может, и не искать никого? Одному домой пробираться – пущай предатель останется с носом, ежели еще жив… Ежели все они еще живы – Дубровно‑то союзники разграбили еще перед битвой. Нет, все‑таки нужно разыскать ребят! Предатель предателем, а ведь это же он, Раничев, их сюда привел, что же теперь – бросить? Сами‑то они доберутся до родных мест? Может быть – да, а скорее всего, нет, сгинут. Если уже не сгинули, не дай‑то, Господь!
Что ж, попрощаться с менскими…

* * *

Иван и шагавший чуть впереди Путята вздрогнули от многоголосого крика, пронесшегося вдоль всей дороги, от озера Любень до дымящихся развалин Зеевальде.
– Ягайло! Ягайло! Слава великому королю!
И еще что‑то кричали по‑польски.
Иван ухмыльнулся – насколько он помнил, польского языка король Ягайло не знал – говорил в основном по‑русски, ну и по‑литовски – на диалекте Аукшайтии, так, немного. Что, впрочем, не мешало ему вполне сносно управлять Польшей и даже основать династию Ягеллонов – не самых плохих правителей, а во многом даже – и лучших. Один Ягеллонский университет в Кракове чего стоит!
Сойдя с дороги, Иван вместе со всеми с интересом рассматривал королевский кортеж. Сам Ягайло, как сказал бы Глеб Жеглов, был «типус вот так подозрительный» – в борьбе за трон (тогда еще – за литовско‑русский) родного дядьку – Кейстута – не пожалел, не говоря худого слова, придушил в подвале Кревского замка – ну не сам, конечно… И братца двоюродного, Витовта, тоже хотел пришибить, да тот, не будь дураком, сбежал в Мариенбург к тевтонцам, которых и кинул при первом же удобном случае. Обещал Жемайтию – не отдал, вернее, сначала отдал, а потом… Мол, так получилось. Такая вот была семейка. Ничуть не хуже всяких там Капетингов, Йорков, Ланкастеров и прочих Плантагенетов. Короли – они ведь только в карточной колоде красивые, а на самом‑то деле – гнусь полнейшая, моральный облик – ниже всяких плинтусов. Да и не нужен им был никакой моральный облик – съели бы и не подавились. А так – хоть государство берегли, все польза.
Король Ягайло особого впечатление на Раничева не произвел. Смурной какой‑то, сутулый, в седле сидит – болтается, ровно пьяный, вот‑вот наземь сверзится. Волосы длинные, редкие, свисают сальными прядями, уши большие, вытянутые, нос тоже чересчур большеват, глазки маленькие… Да уж, не Ален Делон, прямо скажем.
По сравнению с королем, сопровождающая его свита выглядела куда как вальяжнее – лощеные магнаты, шляхтичи в сверкающих латах, вьющиеся красно‑белые знамена… Даже несколько женщин в богатых платьях – и откуда взялись, неужели с войском приехали? Ничего такие есть, очень даже ничего, особенно вот…
Раничев вздрогнул, узнав в одной из едущих рядом с Ягайло дам пани Елену, молодую жену верного орденского вассала Здислава из Панена. Она‑то как здесь? Улыбается, довольная такая… Вообще все это наводит на вполне определенные мысли. Елена – шпионка Ягайло! Да, именно так. А ее пасынок Александр, несчастный сын Здислава, видать, что‑то заподозрил… на свою голову. И пажа тоже не пожалела, сучка. Вот так и появляются влиятельные аристократические роды… Впрочем, может быть, прекрасную паненку просто‑напросто взяли в плен?
– О нет, то не пленница, – ответил на вопрос Раничева какой‑то богато одетый литвин. – То – приближенная к королевскому двору пани.
Вот так‑то! Приближенная к королевскому двору. Несчастный пан Здислав, пожалуй. Ему и вправду лучше было погибнуть…

* * *

Тепло простившись с Путятой и менскими, Иван прибился к группе поляков и литвинов, направлявшихся в Дубровно с целью весело провести время.
– А там есть, где проводить? – засомневался Раничев. – Ведь все в городе сожжено и выпито до нас.
– Ну все‑то не сожжено, – ухмыльнулся здоровенный литвин в шикарном ярко‑алом плаще. – Думаю, выпивку мы там сможем найти. И девок!
– О! Девок – это самое главное…
Так и шли – весело, с прибаутками. У кого‑то из поляков нашлась фляга, правда, пока добрались до Дубровно, она давно кончилась.
Подвергшийся беспощадному грабежу союзных войск городок представлял собой печальное зрелище. Сбитые напрочь ворота, так еще и не починенные, пустые оконные провалы ратуши, черные проплешины пожарищ, разгромленные лавки. Ратушная площадь с перевернутыми рядами прилавков, казалось, навсегда опустела. Хотя нет… В углу уже раскладывал свой нехитрый товар рыбник. И пара крестьянских возов завернула на площадь – видать, что‑то привезли. А что делать? Жизнь‑то продолжалась! А что касаемо города – придет время, отстроится, лишь бы горожане никуда не ушли. Платил оброк Ордену, станет платить Польше – всего‑то делов, эко диво!
– Знаю тут одну забегаловку. – Раничев заговорщически подмигнул здоровяку‑литвину. – Идем?
– Конечно! – оживился тот и махнул рукой своим. – Пошли, ребята.

Как ни странно, но постоялый двор старого Зеппа вовсе не пострадал от грабежей и пожаров. Вернее, конечно, пострадал, но не очень. Ну подумаешь, повалили ограду да изнасиловали всех девок‑прислужниц – пустяки, житейское дело! Зато теперь победители платили щедро. И, похоже, на постоялом дворе кто‑то гулял – из длинного гостевого дома доносились песни и музыка. Музыка!
Раничев четко различил лютню, свирель, брунчалки. И голос Саввы…
Вошли…
– Ну здоровеньки булы!
– Иване Петрович!
– Боярин‑батюшка!
– Живой!
Здоровяк‑литвин удивленно посмотрел на Ивана:
– Так ты их знаешь?
– Это мои люди, – честно признался Раничев. – Сейчас будут для нас петь и играть.
– Вот славно! – Литвин, а за ним и поляки радостно оживились. – Ух, и повеселимся ж, панове! Хо, да тут и девки!
Да уж, разбитных девок здесь хватало. Такое впечатление, что слетелись на звуки музыки со всей округи, что и понятно – до прихода Ивана с компанией тут уже гулеванил небольшой польский отряд. К счастью, до драки дело не дошло – вновь прибывшие встретили хороших знакомых.
– Эй, Збышек! Тебя ли вижу?
– Ха! Витень! Пся крев, ты еще жив, старая перечница! Эй, кабатчик, вина сюда!
– Вино, к сожалению, кончилось, молодой господин.
– Как это – кончилось? Да я тебя…
– Есть вкусная брага и свежий сидр.
– Хорошо, давай, тащи сидр. И не забудь брагу! На вот!
На стол, звеня, полетели монеты.
Кто‑то из сидевших обернулся:
– Хей, Хуан!
Раничев вздрогнул – и тут же улыбнулся, натолкнувшись на грубое отталкивающее лицо. Отто Жестянщик!
– Ты как здесь, друже?!
Отто ухмыльнулся:
– Пришлось помахать дубиной – немало тевтонских псов отправил на тот свет. А ты, я вижу, тоже не сгинул?
– Да уж, и мне пришлось помахать. Только не дубиной, а вот этой штукой. – Раничев показал пальцем назад. За спиной его, в особых ножнах, висел здоровенный полутораручный «бастард».
– Добрая вещь, – одобрительно кивнул Отто и подвинулся. – Давай, садись к нам… – Он вдруг усмехнулся. – Говоришь, просто решил посмотреть земли у старой мельницы? Я и тогда не поверил… Догадывался, чей ты человек. Витовт, Ягайло?
– Витовт, – улыбнулся Иван. – Пойду, закажу скоморохам песни.

* * *

Им удалось наконец обняться, уже под ве‑чер.
– Родные вы мои, – обнимая ребят, искренне радовался Раничев. – Глебушка. Савва… Ульяна… Стоп. А где рыжий? Вроде был…
– Нет больше рыжего, – тихо сказала Ульяна. – Как начали грабить, выскочил, дурак, зачем‑то… И схватил стрелу в сердце. Долго не мучился…
Иван сглотнул слюну:
– Где схоронили?
– Пойдем, покажу. – Ульяна поднялась с лавки и, жестко взглянув на остальных, приказала: – А вы ждите здесь.
– Славно ты раскомандовалась, – усмехнулся Иван.
– Славно, да жаль, поздно. Кабы я этих дурачков раньше в руки взяла, так, может, и Осип жив бы остался.
– Так, выходит, ты их и спасла.
– Выходит, так, врать не буду. – Девчонка вздохнула. – Рванулись на улицу с копьями! Зачем? Добро хозяйское спасать? Дурачье… Еле их охолонула. Осипа вот не успела – уж больно тот шебутной, не угнаться…
Они вышли за город и оказались на берегу неширокой реки. Прошли смородиновыми кустами, малинником, выбравшись на крутой обрыв, поросший кривыми соснами. Под одной из сосен высился холмик и крест.
– Эх, Осип, Осип. – Иван снял бы шапку, да шапки не было. – Рваное ты Ухо… Ну что сказать? Спи спокойно…
– Пойдем… – сдавленным голосом прошептала Ульяна.
Она все‑таки не выдержала по пути, разрыдалась, прислонившись к сосне.
– Ну будет тебе, будет… – гладя девчонку по дрожащим плечам, пытался успокоить Иван.
Ульяна успокоилась не сразу, но успокоилась.
– Пойду к реке, умоюсь… А давай вместе пойдем!
– Пошли.
По узенькой тропке они спустились к реке. Ульяна нагнулась, умыла лицо… Потом, оглянувшись, сняла одежду – широкую куртку, узкие штаны… Не торопясь, зашла в воду, лукаво обернулась:
– А ты?
Пожав плечами, Иван последовал ее примеру.
– Я так боялась… что тебя… что ты…
Девушка обняла Раничева и крепко поцеловала в губы. Иван ощутил горячее тепло гибкого молодого тела и, взяв Ульяну за руку, медленно повел на берег. Выйдя из реки, они повалились в траву…
– Вот… – Уже одевшись, Ульяна протянула Ивану… перстень! Тот самый, с зеленым камнем. Один из четырех. – Ты велел беречь.
– Один… – машинально прошептал Раничев. – И здесь, на руке – два… Всего – три. Вопрос – где же четвертый?
– Не знаю. – Ульяна помотала головой. – Остался только один! Ты мне веришь?
– Верю… Кто‑то из чужих знал?
– Нет, только наши.
Наши…
Пропажа перстня – это была не очень‑то хорошая новость, слишком уж большие возможности таила в себе эта вещь. И кому понадобилась? Да, Ульяна права – это кто‑то из своих, чужой бы забрал оба. Но – зачем?

Они вернулись на постоялый двор уже ночью. Отмечавшие победу воины – поляки и литвины – предались кутежу со всей возможной страстью – с более чем обильными возлияниями, песнями, плясками и голыми, бегавшими по всему двору девками.
– Оно, конечно, хорошо – веселье, – попался навстречу Отто Жестянщик. – Но все же, кажется, уж пора бы остановиться. Не купишь у меня пленников, Хуан?
– Нет уж, спасибо, – отмахнулся Иван. – Их же кормить надо, да и неизвестно, когда еще там их выкупят и выкупят ли вообще.
– Да выкупят, чай, все не простые кнехты – рыцари.
– И много их у тебя?
– Двое…
– И всех продаешь? – засмеялся Раничев. – Стоило тогда в плен брать?
– Да взял, раз уж попались. Так не купишь? Жаль… Забавный есть парень, совсем еще молодой. Такое рассказывает – аж со смеху уши сворачиваются. О какой‑то жуткой войне, о летающих лодках, о… как он его называл‑то? «Оружие возмездия», вот как.
– Что?! – Иван резко обернулся. – Как ты сказал? Оружие возмездия?
– Именно так, Хуан.
– Знаешь, я, пожалуй, взгляну на твоих пленных. Где ты их держишь?
– Да здесь же, на постоялом дворе, в амбаре. Мой‑то домишко, видишь ли, немного выгорел. Ничего – получу выкуп, обустрою. – Отто захохотал. – Так пойдем? Посмотришь рыцарей?
– Только одного. Того, что рассказывал про чудо‑оружие и летающие лодки.
– Как скажешь.
Жестянщик и Раничев обогнули гостевой дом и оказались на заднем дворе, с обгоревшей конюшней и несколькими амбарами с вышибленными дверьми. Впрочем, на парочке строений двери все же имелись и даже с замками.
– Вот! – Отто отодвинул засов. – Эй, Герхард! Выходи, благородный рыцарь.
Иван, конечно, уже представлял – кого встретит. Тот самый! Близнец. Фашистенок.
Черные волосы, узкое бледное лицо. Длинный гамбизон‑поддоспешник с ржавыми пятнами от лат, узкие полотняные штаны, башмаки «медвежья лапа». Он! Но как же? Когда? Ах, ну да, там в бункере, он же сидел на той же скамье… Видать, зацепило случайно. Придется отправить обратно, не тут же его оставлять? Здесь, в прошлом, вполне достаточно и одного Ивана Петровича, так‑то! А вот кто другой, не дай Бог, еще спровоцирует какой‑нибудь катаклизм. Так что, обратно его, обратно… Правда, гад этот сопленосый, там, у себя, будет нашим войскам вредить, обязательно будет, как те придут в сорок пятом. Из фаустпатрона постреливать будет, вражина, биться до смерти за своего любимого фюрера… Хотя, может, и не будет – те ушлые ребятки его тогда в бункере не зря допрашивали, ой, не зря!
Чуть поклонившись, фашистенок что‑то сказал. Раничев повернулся к Отто:
– Чего лепечет?
– Надеется, что вы – благородный рыцарь.
– Скажи – самый что ни на есть благородный.
– Но честно предупреждает, что выкуп за него платить некому…
– Так‑таки и некому? – Иван усмехнулся. – А фон Райхенбах? Если не убит, думаю, заплатит.
Услыхав знакомое имя, пленник вздрогнул и посмотрел на Ивана с откровенным страхом в глазах.
– Сколько ты хочешь за него, Отто?
– Хм… трудно сказать. – Жестянщик почесал голову. – А сколько у тебя есть?
– Мало…
– Ну… так и быть, меняю на твой плащ. Думаю, сумею его выгодно продать.
– Лучше оставь на память, – накинув трофейный бархатный плащ на широкие плечи приятеля, совершенно серьезно посоветовал Раничев. Потом кивнул подростку:
– Идем.
Они не стали подниматься в каморки, даже обходить гостевой дом не стали, Иван просто‑напросто дождался, когда Отто Жестянщик скрылся в сгустившейся тьме. Ухмыльнулся, сложил на груди руки. В лунном свете таинственно блеснули перстни. Все три. Глаза пленника удивленно округлились… Раничев не стал наслаждаться произведенным впечатлением – некогда было.
– Ва мелиск…
– …ха ти джихари… – эхом откликнулся Герхард.
Яркими искрами вспыхнули в ночи изумруды! Грянул гром, сверкнула зеленая молния…

Они оказались в небольшом садике у чистенького ухоженного особнячка. У ворот невысокой ограды, на улице. Стоял черный приземистый автомобиль, почему‑то оч‑чень не понравившийся Ивану. Впрочем, он не собирался здесь долго задерживаться. Даже не представлял – где это. Ну правильно, сам ведь ни о чем конкретно не думал. Думал вот этот вот мелкий гад – фашистенок. А о чем думал? Уж, наверное, о доме.
– Боярин‑батюшка!
Господи! Это еще что?!
Раничев обернулся…
Савва!!!
Дрожащий, словно осиновый лист. Ну еще бы – это тебе не подметные письма писать! Раничев тотчас же догадался, с чего бы это приказчик оказался здесь. Так вот, значит, кто… Но не стал пока ничего говорить, просто требовательно вытянул руку:
– Перстень!
Савва не стал запираться, вытащил из‑за пазухи кольцо, протянул.
– Ну вот, – удовлетворенно кивнул Иван. – Теперь можно и домой. Хотя тебя, наверное, стоит оставить здесь…
Савва бросился на колени.
А Герхард в это время бежал к дому со всех ног. Вот на крыльце запнулся, упал, но быстро поднялся, дернул за ручку дверь…
– Даже спасибо не сказал… И черт с ним. Ну? – Раничев сурово взглянул на приказчика. – Говори, бродяга смертный прыщ, почто боярыню… тьфу, меня почто предал?! И кто велел? Тиун Феоктист? Феофан‑игумен?
– Игумен… – одними губами прошептал отрок. – Он давно… давно еще меня отправил в рядок, в служки к Захару… Я‑то в послушники хотел, так Феофан велел сперва по‑другому послужити…
– Со мной отправился зачем? Игумен приказал?
– Он… Да ведь ты сам, батюшка, меня позвал… На то Феофан и рассчитывал. А ежели б не позвал, я б и не пошел, остался бы… Ой, как хорошо бы было, господи!
– Не зуди! Письма ты писал?
– Я… Феофан велел тебя опорочить и… – Савва замолк и глотал слезы.
– И – убить. Так?
– Так… Но я бы не стал убивать, Господом‑Богом клянуся… Потом игумену соврал бы что‑нибудь…
– «Соврал»… Предать тебя лютой казни, что ли?
– Предай, батюшка. – Савва свесил голову. – Все одно теперь не жить – хоть так, хоть этак…
Тонкая шея подростка белела в свете луны. Иван вытащил из‑за спины меч…
– Подними голову!
Савва посмотрел на сверкающее лезвие и, зажмурившись, попросил чуть подождать – дать время прочесть молитву.
– После молиться будешь! – жестко отозвался Иван. – Пока же – клянись. Вот на этом мече клянись, самой страшной клятвой… Что будешь отныне служить мне, не Феофану!
– Батюшка! Да я… Да я…
Савва уткнулся лицом в траву и разрыдался.
– Ну вот. – Раничев сплюнул. – Если мне еще чего‑то не хватало для полного счастья, так это тебя успокаивать. Кончай реветь, обратно пора!
Над самой головой послышался тяжелый самолетный гул.
– Наверное, наши. На Берлин полетели, – ухмыльнулся Иван. – Эй, вставай, чудо! Надевай кольцо… Хотя нет, лучше давай руку… Ва мелиск…
Пронзительный женский крик вдруг прорезал тишину ночи. Крик ужаса, боли и безысходности!
– Постой‑ка! – насторожился Иван. Кричали явно в доме, на втором этаже. Вон и форточка распахнута… – Похоже, нам рано пока уходить. А ну‑ка…
Взбежав по крыльцу, Раничев, стараясь не шуметь, отворил дверь и вошел, оказавшись в небольшом холле с камином и уютными креслами. На второй этаж вела узкая дубовая лестница с резными перилами.
Обернувшись к Савве – тот уже перестал рыдать, собрался, – Иван приложил палец к губам: тсс.
Осторожно поднявшись по лестнице, Раничев сразу же услышал новый женский крик и грубые голоса мужчин. Опираясь на меч, заглянул в приоткрытую дверь, едва не споткнувшись о валявшееся у лестницы тело подростка. Судя по шортам и коричневой, заляпанной кровью рубашке, это был второй близнец.
В комнате, привязанная к креслу веревкой, сидела очень красивая молодая женщина – темноволосая, с голубыми глазами. Белая блузка ее была разорвана почти до пояса, лифчик разрезан, так что полностью обнажилась грудь. Какой‑то гнусномордый гад в рубашке с закатанными рукавами, что‑то сказав, ткнул горящей сигаретой прямо в сосок женщине. И снова крик!
Ах, вон у вас тут что происходит?!
Раничев поудобнее перехватил меч…
И вбежал, ворвался в комнату неудержимым вихрем…
Раз! – с противным хлюпаньем острие меча впилось гнусномордому в грудь. Тот, охнув, осел, обливаясь кровью.
Два! – второй – да‑да, был и второй, в черной эсэсовской форме, его Иван краем глаза углядел в зеркало… второй проворно выхватил из кобуры пистолет. Но Раничев оказался проворней… Всего лишь один взмах… И отделенная от тела голова эсэсовца, смешно подпрыгивая, покатилась под кровать.
– Мадам! – Отбросив меч, Иван галантно поцеловал женщине руку. – Наверное, вам лучше поскорей отсюда смотаться.
С коротким стоном несчастная потеряла сознание.
– Герр рыцарь…
Близнец был привязан ко второму, точно такому же креслу. Но, похоже, пока не пострадал, если не считать разбитой губы и расплывавшегося синяка под левым глазом. Боже! А ведь похож…
Иван кивнул на женщину:
– Мать? Муттер?
– Мать…
– Савва, поди‑ка сюда, а то я тут ни хрена не пойму… – Раничев быстро освободил парня от пут, и тот бросился к матери.
– Да развяжу я… Ты лучше воды принеси. Савва, переведи.
Приказчик быстро затараторил по‑немецки. Потом подошел к Ивану:
– Тот, второй отрок жив. Уже очухался. Я положил его на кровать.
– Молодец…
Женщина пришла в себя, заморгала глазами… Тут как раз подоспел и подросток с водой. Иван перехватил стакан, подал:
– Прошу!
– Благодарю вас…
Взгляд женщины упал на обезглавленное тело…
– Савва, скажи, пусть спустится вниз.
– Да‑да, конечно… Но сначала, разрешите, я все‑таки оденусь.
Молча кивнув, Иван велел Савве привести вниз ребят и, неожиданно для себя, обрадовался, увидев всю компанию в холле.
– Ну вот. Теперь и поговорить можно. Разъяснить кое‑что. Только – предупреждаю – быстро! Договоримся так – я спрашиваю, вы отвечаете. Потом, если возникнет такая необходимость, – наоборот. Савва, переводи!
– Не надо, я знаю русский. Когда‑то специально учила. Но скрывала.
– Вот как?
– Да, мой отец… и бабушка… русские. Моя бабушка – графиня Изольда Кучум‑Карагеева!
– Изольда Кучум‑Карагеева?! – Раничев помотал головой. – Ну и ну! Ладно, перейдем к вопросам. Итак, кто эти люди? – Он кивнул вверх.
– Гестапо, – закусив губу, отозвалась женщина. Несмотря на бледность и явственно заметный испуг, она была чудо как хороша в шелковом голубом платье.
– Кстати, вас как зовут, фрау?
– Марта Майер. Можно просто – Марта.
– Отлично, Марта. Что же получается, сотрудники тайной полиции вот так, ни с того ни с сего, ворвались в добропорядочный дом?
– Покушение, – кратко отозвалась Марта.
– Ах, покушение? – Раничев понятливо кивнул. – Так‑так… Ясненько – двадцатое июля сорок четвертого года – заговор аристократов против Адольфа Гитлера. Фон Штауффенберг, фон Тротт и прочие, уж не помню сейчас, кто. Фон Бисмарк, кажется. Довольно известная страница в истории, если не сказать – заезженная. А вы‑то каким боком с ним связались? Вроде не генералы…
– Барон Отто фон Райхенберг, друг… друг нашей семьи, участвовал в заговоре. По крайней мере, так сказали они… Ворвались, вначале просто угрожали, потом… Потом вы сами видели… Господи, они ж придут снова! Не эти… так другие. Что же нам делать?! Что будет со мной, с детьми? Концлагерь?
– Боюсь, концлагерем не отделаетесь. Вам бы надо бежать, Марта. Да‑да, бежать. Хотя б в ту же Швецию. В порт заходят шведские корабли?
– Сколько угодно. Но их тщательно проверяют.
– Сейчас в порту есть шведское судно?
– Да, и не одно. Вот хоть «Густав‑Адольф» – огромный грузовой корабль, привез никель. Его капитан, говорят, хороший знакомый Геринга.
– Да, Геринга многие в Швеции знают. Вот что! Вам нужно немедленно пробраться на этот корабль!
– Но это же просто невозможно! Кто нас туда пустит? Это же не пассажирский пакетбот.
– А если будут рекомендательные письма к капитану? И он сам лично проведет вас на борт? Насколько я знаю, графиня Изольда была весьма состоятельной дамой, и с большими возможностями.
– О чем вы? Она ведь давно умерла.
– Слушайте меня внимательно, Марта. Вы помните ее адрес?
– Да… Вернее, нет… Я ведь была у нее всего один раз… Но до мельчайших подробностей помню…
– Рассказывайте! И как можно более подробно…
– Можно по‑немецки? – неожиданно улыбнулась Марта. – Пусть и дети послушают, я ведь им никогда… вообще никому… Это произошло в двадцать пятом году, прямо перед Рождеством…
Раничев внимательно слушал, впитывая каждое слово. То, что Савва не мог перевести, Марта говорила по‑русски… Иван словно бы погружался в чужую жизнь, воочию представляя себе маленькую, никому не нужную сироту, шикарный автомобиль, особняк, широкую мраморную лестницу, устланную красивым красным ковром…
– Спасибо, достаточно… – наконец перебил он. – Какое сегодня число?
– Двадцать пятое.
– Ждите.
Раничев вышел на улицу, как был, в рыцарском стеганом гамбизоне с затертым гербом. И даже не сомневался, что поступает правильно. А как же! Мужчина должен доводить до конца начатое дело!
– Ва мелиск…
Вспышка!

И приглушенный свет.
Холл. Лестница, устланная красным ковром. Резная тяжелая дверь. Горящий светильник. Умирающая старуха на взбитой перине.
– Вы не спите, графиня?
– О, господи! Кто вы? Я сейчас позову…
– Не стоит, госпожа Кучум‑Карагеева… Вот, посмотрите! – Раничев вытянул руку с перстнями. – Сравните, они точно такие же, как и ваш!
– Вы явились за ним? Вы большевик?
– Ни то, ни другое.
– Тогда зачем же?
– Ваша внучка…
– Что‑о?
– У вас есть доверенное лицо?
– Д‑да… один молодой адвокат.
– Надеюсь, из солидной конторы?
– О, да.
– Впишите в завещание один странный пункт.
– Странный?
– Да, он покажется вам странным. Пусть ваш поверенный… или его наследники‑компаньоны раздобудут каким угодно образом рекомендательные письма к капитану шведского грузового судна «Густав‑Адольф».
– Как зовут капитана?
– Не знаю… Сейчас он, скорее всего, еще не капитан. И может быть, даже не построено само судно.
– Вы говорите загадками…
– Хорошо еще не сказали, что я сумасшедший.
– Я видела сумасшедших. Вы совсем не такой. – Графиня покачала головой. – И почему‑то совсем не похожи на жулика. И эти перстни… Откуда они у вас? Я думала, есть только один, фамильный…
– Надо торопиться, мадам, – озаботился Раничев. – Дело идет о жизни и смерти.
– Даже так?
– Именно. Так слушайте дальше: пусть ваш поверенный раздобудет эти письма, скажем, году в сорок втором – сорок третьем…
– Когда?!
– Письма на имя фрау Марты Майер…
– Марта?! Да, ее именно так зовут. Как раз сегодня мы и должны встретиться! Я уже послала Карла!
– Ваш поверенный передаст их по адресу: Кенигсберг… – Иван назвал улицу и номер дома. – Ночью, утром, в крайнем случае – днем, двадцать пятого июля тысяча девятьсот сорок четвертого года. Все запомнили? Может быть, записать?
– Не трудитесь. – Графиня неожиданно улыбнулась. – Несмотря на возраст, у меня все еще хорошая память. И склонность к авантюризму, как вы, наверное, уже заметили… Это наше фамильное… Вот только здоровье, увы…
С улицы послышался шум подъехавшего автомобиля. Хлопнула дверь.
– Ну. – Раничев быстро поднялся. – Пожалуй, пора. Прощайте, дорогая графиня. – Он поцеловал старухе руку и быстро вышел за дверь.
По лестнице уже поднимались – маленькая красивая девочка с большими голубыми глазами и молодой человек, при галстуке, в дорогом темно‑сером костюме. Иван поспешно спрятался за портьеру.
– Немножко подожди здесь, Марта. Я доложу…
Негромко постучав, мужчина исчез за дверью.
Раничев поспешно покинул свое убежище, громко чихнул – пыль, куда только прислуга смотрит? – и, подмигнув малышке, спустился по лестнице вниз.
– Ва мелиск…

– Ну вот. – Вернувшись в дом, Иван вольготно развалился на диване. – Теперь остается ждать.
– Чего ждать? – Марта нервно вздохнула и посмотрела на детей. – Мальчики, вы бы переоделись, особенно ты, Герхард… Эрих, ты в порядке?
– Вполне… Ну сволочи эти…
На улице у ограды мягко становилась машина. Раничев откинул штору – дорогой темно‑серый автомобиль с поднятым верхом. «Вандерер» или «Мерседес»…
– «Хорьх», – глянув в окно, тихо сказал один из близнецов… ага, Герхард… так ведь и не успел переодеться. – «Хорьх».
В дверь позвонили.
– Да‑да, – напряженно произнесла Марта.
Иван на всякий случай положил руку на меч.
– Могу я войти?
– О да, конечно.
– Фрау Марта Майер? – Пожилой седоусый человек в дорогом сером плаще снял шляпу и слегка наклонил голову.
– Да, это я. С кем имею честь?
Седоусый неожиданно улыбнулся:
– Шульце. Карл Шульце, адвокат и поверенный вашей бабушки. Да вы, верно, меня еще помните, фрау Майер?
– Боже! Как я могу забыть? Проходите, дорогой герр Шульце… Кофе?
Марта смотрела на гостя округлившимися от удивления глазами. Точно так же глядел на него и Герхард.
– Нет, некогда. «Густав‑Адольф» уходит через час. Видите ли, ваша бабушка составила очень странное завещание… Я привез одно рекомендательное письмо… Всю жизнь думал – блажь, но понимаете, наша контора этим и славится, вернее, славилась… желание клиента – закон… А вот теперь я вижу, это письмо может пригодиться, весьма, весьма пригодиться. И не только вам! Видите ли, фрау Майер… у меня есть одна просьба… не знаю, имею ли я право просить…
– Говорите же, герр Шульце!
– Видите ли, мой старый приятель, Густав Ленц, он раньше служил следователем, но… В общем, я бы хотел подняться на шведский корабль вместе с вами. Мог бы, конечно, выбрать и другой пароход… но думаю, больше не стоит ждать.
– Так в чем же дело? Поднимитесь.
– И вы, фрау Марта, представите меня капитану… скажем, как вашего личного юриста… Тем более, что это почти так и есть. Договорились?
– Договорились, герр Шульце.
– Ну тогда в путь. И пусть Господь даст нам силы.

В шикарный автомобиль адвоката уместились все – Марта с сыновьями и Раничев с Саввой. Савва, кстати, воспринимал все на редкость спокойно – видать, никак не мог поверить в свое везение. Да и нервов, признаться, никаких уже не было. То чуть голову не отрубили, то – отрубили, но, слава богу, не ему.
Счастливо миновав все патрули – похоже, в городе многие хорошо знали герра Шульце, – машина быстро въехала в порт.
– А пропуск? – удивился Герхард, глядя, как часовой поднимал шлагбаум. – Почему он не спросил пропуск?
– Вот мой пропуск! – Повернувшись, адвокат показал золотой нацистский значок, сверкавший на лацкане пиджака. – Я, слава богу, обслуживал все их начальство. И в самых щекотливых делах! Кстати, имеется и пропуск… Даже ночной. До сих пор помогало… До сих пор… Боже, какая же сволочь донесла? Или это не донос, а интриги?
Герхард осторожно тронул юриста за плечо:
– Вон и пароход, герр Шульце. «Густав‑Адольф»?
– Да. Он один здесь такой здоровый. Ну что ж, пошли к трапу… Постойте, а как же вы? – Адвокат посмотрел на Ивана и Савву. – Вы, кажется, сказали, что останетесь в машине?
Раничев хохотнул:
– Да уж, выходить не будем, слишком приметные.
– Вы могли бы перео…
– Не стоит, фрау Марта, не стоит. Поверьте, с нами все будет прекрасно. Лишь бы вы…
Женщина вздрогнула и, вдруг нагнувшись, в каком‑то порыве поцеловал Ивана в губы…
– Спасибо вам, герр Иван… Спасибо за все… Жаль, что вы так и не сказали – кто вы… Впрочем… – Она присмотрелась. – Невероятно… но я вас, кажется, помню…Вернее, похожего на вас… тогда в детстве…
– Это был я, – улыбнулся Раничев. – Вышел из‑за портьеры, чихнул – больно уж было пыльно. И вам подмигнул – помните?
– Господи… – Марта побледнела. – Господи… Как такое может быть?
– А об этом спросите у вашего сына. Вот у этого. – Иван со смешком кивнул на Герхарда. – Ну, кажется, вам всем пора…
Письмо передали с вахтенным и в ожидании ответа толклись у охраняемого двумя часовыми трапа. Какой‑то вальяжный человек в капитанской фуражке лично спустился вниз.
– Что, что он говорит? – Иван обернулся к Савве.
– Не знаю.
– Как не знаешь? Кой же черт…
– Не могу перетолмачить слово – «гроссадмирал».
– Да‑а, – покачал головой Раничев. – У этого ушлого адвоката и впрямь неплохие связи.
Подняли трап, а затем и якорь. Сипло загудев, «Густав‑Адольф» медленно отвалил от причала и направился в открытое море. Пенные темно‑серые волны с силой били в борта, корабль качало, но, несмотря на это, Марта не уходила с кормы и все смотрела, смотрела, смотрела…
– Иван… – шептала она. – Ангел‑хранитель.

– Ну пора и нам, – проводив взглядом уходящий корабль, усмехнулся Иван. – Готов, Савва?
– Всегда готов, господине!
– Во! – восхитился Раничев. – Прямо как пионер. Ну… Ва мелиск…

Они выехали к Обидову двое – он и Савва, едва не загнав купленных в Стародубе лошадей. С Глебом простились в Переяславле, Осип Рваное Ухо – погиб, а Ульяна… Ульяна решила остаться со скоморошьей ватагой, хотя Раничев и обещал ей покровительство в княжестве.
– Нет, Иване, – прощаясь, тихо сказала она. – Ты ж знаешь, я – вольный ветер. Не хочу травить свое сердце… Глядишь, и забудусь со скоморохами. Прощай.
– Прощай. – Раничев крепко обнял девушку. – Ежели станет худо… Ну ты знаешь…
И вот теперь они остались вдвоем.
Иван подошел к воротам, пнул ногою.
– Это какой пес там стучит? Я счас…
– Ты что ли, Проша?
– Господи… Иване Петрович? Боярин‑батюшка… Господи…
Вот и дом, вот и родные хоромы. Господи, наконец‑то! В три прыжка Иван проскочил крыльцо, осторожно, на цыпочках поднялся в светелку – видел, сквозь приоткрытую дверь пробивается свет. Вот что‑то зашипело… Ха! Да никак Евдокся пластинки послушать надумала. Чего‑то не идет…
Раничев толкнул дверь:
– Иглу‑то поправь, чудо!
– Да тут такая игла… Господи! – Боярыня обернулась. – Иване! Любый…

А перстни Иван зарыл на заднем дворе под навозной кучей.